Книга Ковчег-Питер, страница 100 – Анатолий Бузулукский, Анна Смерчек, Вадим Шамшурин, и др.

Скамейка под спиной согрелась, я закрыл глаза и почувствовал, что водочное покачивание меня отпускает, и начинает разливаться боль от ударов Витюшиных сторожевых псов: слева по скуле и справа по ребрам. Мне нравилась эта боль, если бы ее не было, я бы, наверное, начал уже даже сомневаться в том, что смог вот так запросто заявиться в Витюшин кабинет и все ему высказать прямо в лицо. Представил себе, как он стоит сейчас перед окном в своем генеральном кабинете, смотрит вдаль на огоньки в окнах домов, и душа его полнится тоской и одиночеством. Впервые он задумался, что девушка живет с ним только ради его денег, и затосковал по простому человеческому теплу. Где-то там, за одним из этих окошек, на которые он смотрит, живет молодая пара. Вот они сидят на кухне за столом, глядят друг на друга, на плите скворчит картошка на сковородке, в глиняном кувшине на столе лохматятся пестрые флоксы, на подоконнике разложены яблоки. Они приехали с дачи, устали, но теперь улыбаются друг другу, потому что собираются жить долго и счастливо, и дело здесь, конечно, совсем не в деньгах. Витюша смотрит на них, в глазах у него удивление, и вдруг всю его грудь под дорогим модным пиджаком начинает заливать острое сожаление – он никогда не сможет быть так просто и безоглядно счастлив. Но тут я вспомнил, что моя счастливая пара только что рассорилась, и девочка ушла, хлопнув дверью, а парень почему-то не пошел за ней, а только стоял в прихожей и спрашивал:

– Ксюха? Ксюш? Ну неужели так важно, сколько у нас сейчас денег? Сейчас их, допустим, нет, а потом будут. А еще потом, может, снова не будет их или, наоборот, станет так много, что не будем даже знать, куда их девать. Разве в этом дело? Разве нам не было просто хорошо с тобой вдвоем?

Я поднялся и сел на скамейке. Это оказалось неожиданно больно. Порылся в карманах. Телефон, кредитка, немного наличных, ключи от квартиры и от машины –она осталась припаркованной возле полицейского участка. Я тогда, в том удивлении, даже не подумал про нее, просто поехал с Серегой и Надей. А теперь вспомнил, что там в багажнике лежит бутылка самогона, которую дал мне Миша, и стало очень обидно, что она – там, а я – здесь. Потому что здесь она была бы сейчас очень кстати. Водка, которую я выпил у Сереги, уже почти вся выветрилась, и что-то нехорошее стало подкрадываться ко мне со стороны темной улицы и освещенных окнами домов и даже со стороны ярких реклам, которыми были оклеены стенки остановки. Я прикинул свои шансы: ехать сейчас к отделению полиции не было смысла: за руль все равно нельзя, да и светить побитой рожей там не стоило. Больше всего хотелось сейчас поговорить с кем-нибудь. Взгляд снова упал на пляжную рекламу, и я подумал, что можно было бы, конечно, позвонить Ксюхе. И рассказать обо всем, что случилось. Чтобы она сама, без каких-то объяснений все поняла и, может, даже пожалела о возможности бескорыстного искреннего счастья, не замешанного на карьерах и финансах. И, может, даже захотела вернуться. Но на эти грабли я наступать не стал: это сейчас мне только кажется, что я уже совсем трезвый, а завтра утром опять может оказаться, что это совсем не так, и выяснится, что я снова целый час ездил ей по ушам с какой-то невозможной ахинеей.