Онлайн книга «Ковчег-Питер»
|
Глядя на рекламное море, я вдруг подумал, что можно было бы позвонить Илларионову, напроситься к нему в гости или в офис, прийти с бутылкой крепкого мужского напитка и просидеть вдвоем допоздна, слушая его просоленные моряцкие истины, уже давно сформулированные и проверенные поколениями. Мозги бы от выпитого затуманились и вместе с тем прояснились бы. Илларионов всегда был так уверен в своей правоте, что я иногда завидовал ему. Главное, что до этой правоты ему даже не пришлось доходить своим умом. Он просто сплавал пару раз на корабле, узнал там все эти истины и убедился на опыте, что они работают. Встал, как поезд на рельсы, и пошел. Или поплыл? Нет, моряки ходят, не плавают. А я? Ну, я же не моряк. У меня полная, черт бы ее побрал, свобода действий. Могу плавать, а могу ходить. Могу, например, пойти в банк к Витюше, чтобы мне дали в морду, могу вылететь оттуда и полететь как фанера над Парижем. Над Парижем, где под звуки аккордеона в уличном кафе за столиком теперьсидит Ксюха с каким-нибудь Антуаном, который, в отличие от меня, смог подарить ей этот незабываемый французский уикенд. Каштаны шумят у них над головами, на маленьком круглом столике перед ними чашки с выпитым уже давно кофе, раскрошенные круассаны и бокалы с вином. Они держатся за руки и смотрят друг на друга, голубки. А потом поедут кататься на лошадях или, нет, лучше в карете, потому что в карете дороже. Тут я чуть не упал со скамейки, потому что оказалось, что уже задремал. Что это меня так развезло-то? Илларионову я все-таки решил не звонить, потому что если он увидит мою побитую рожу, то сразу поймет, что Парщиков младший все-таки мне мстит, и скажет, чтобы я искал новое помещение для моего «Праздника». Потому что разбитая витрина ему намного дороже моей разбитой морды. В конце концов я решил совсем никому не звонить, вызвал такси, купил в супермаркете возле дома бутылку водки, но пить ее толком даже не смог. Не захотел. Лидия Павловна Пробуждение легкой волной вынесло, выплеснуло меня в утро. Как будто за ночь ушло, растворилось что-то гнетущее и давящее. Голова лежит на низкой подушке, и, когда я смотрю так, голубое одеяло, которым я укрыта, кажется морем. А я, как ракушка, лежу на морском берегу и радуюсь жизни. Широкоплечий так и говорит каждый раз: – Лежите, отдыхайте. И я лежу, выплеснутая неожиданной волной на это берег, и чувствую какую-то удивительную безмятежность. Мне ничего не надо делать и ни о чем не надо думать и беспокоиться. Мне приносят еду. Никуда не надо идти, жизнь сама как-то справляется, идет, движется без меня там, за окнами. Я слышу ее движение: сюда доносятся чьи-то голоса, гул транспорта, шум ветра. И кажется, что надо просто плыть, доверяясь этому течению, раствориться в этих волнах, и тогда все само собой сложится хорошо. Антон Проснулся и в первую же секунду обрадовался, что не стал вчера напиваться. Голова была более или менее ясная. А потом я вдохнул поглубже и почувствовал, что по ребрам мне вчера заехали крепко, даже крепче, чем надо было в профилактических целях. Я же, в конце концов, ничего такого не делал, только поговорить приходил. Вот уж, действительно, тупой идиот. Боже мой, и чего же меня понесло-то на подвиги? Что я, в прошлый раз, что ли, с Парщиковым не наговорился? Нет, ну надо же былотакое учудить! |