Книга Ковчег-Питер, страница 137 – Анатолий Бузулукский, Анна Смерчек, Вадим Шамшурин, и др.

Широкие полигоны, выработки, извилистые дороги. Потеснившаяся природа.

Обычный конвейер.

– Русло реки изменили, – объяснил мне отец.

В долине располагался городок из типовых рабочих общежитий – на 200человек каждое. Ни следа прежнего быта, куда когда-то работники приезжали с детьми, где жили одной большой семьей, где по вечерам ходили в клуб смотреть пленочные киноленты, а по выходным в баню.

Наш поселок был когда-то где-то среди…

– Где он был? – спросил я.

– Туда, дальше, в сторону карьера.

– А буровые?

– На той вершине. И на следующей.

– Да, помню.

– А помнишь, мы спускались с тобой пешком с буровой вечером и по льду шли? И я тебя на санках катил. Это здесь было, на этом месте.

Помню, папа.

– От поселка что-то осталось? наш дом? какие-то постройки? Увидеть бы.

– Нет, конечно. Все снесли.

Нас заселили в блок № 5, в котором царила столь опостылевшая мне уже замызганность и неприютность. Нам выделили машину – объехать территорию, взять пробы с карьера, с фабрики, с канализационного стока.

Перед сном мы взялись вспоминать былое – четверо в одинокой комнате. Но не шли воспоминания, не ложились они на настоящее. Взялись играть старые геологические песни – отец захватил с собой гитару, – но и песни не шли.

Убыли на следующий день. Такие же измызганные, как комната блока № 5, будто поскользнулись на кромке бескрайнего канализационного стока рядом с карьером и упали в грязную лужу.

Горы, тайга, тропы остались нехожеными. Да и какие могут быть горы!

Мне было обидно. Не за себя, а за них троих – чужих, неловких, непрошеных. На которых на этом новом Таштыге в глаза и вслед смотрели с усмешкой и непониманием. И я тоже смотрел с непониманием – неуместный энтузиазм, пустые телодвижения. Не к месту мы тут!..

– Рад, что на Таштыге побывал? – спросил меня отец перед самым отъездом в Петербург – раньше не решался.

– Хорошо, что съездили, – кивнул я.

Той весной меня держала на плаву работа. А когда наступило лето – природа. Работа и природа – ничего другого не было. И никого. Не впускал! Там жили двое. Вера. И ребенок, которого не знал.

На выходные я выбирался на озеро Кавголовское, в прямой близости от Петербурга. Собирал продукты на выезд – обязательно картошку для запекания в костре. Наведывался с железной лопаткой в парк, где бегаю, – копал червей: на озере они не водились. С утра заваривал в термосе чай с чабрецом. Взваливал на спину огромный рюкзак лодки, ехал на вокзал, занимал место в электричке, облокачивался о стекло, глядя кругом на пары, семьи, компании, погружался в дрему, дожидался своей станции…

Прибывая на озеро утром или днем, не спеша раскатывал резиновое полотно лодки на траве. Надувал его. Устанавливал между бортами деревянный стол-стул. Делал якорь – находил крупный камень и укладывал его в сетку на борту. Заходил босыми ногами в воду, вытягивая лодку за собой, переваливался внутрь и налегал на весла.

Греб до тех пор, пока не причаливал к одному из соседних берегов или не врезался в тростниковые заросли – рыбное место. Вставал на якорь – медленно опускал на дно нить с камнем. Доставал удочку, долго и неумело возился со снастями, закидывал лесу. И погружался в ожидание, умиротворяющее, но и изматывающее – я желал добычи, но или совсем возвращался пустой, или с пятком окуней или красноперок: рыбы в Кавголовском водилось мало. В каждом плаванье, неловкий, я обязательно терял блесну, крючок, поплавок. Но не обращал внимания. Удочки, рыба были приложением. Главным был сам выезд, смена привычной обстановки, забытье!