Книга После развода. В плену твоего обмана, страница 21 – Зарина Цурик

Марина вышла из комнаты, в которой, казалось, за последние несколько часов высохли все её слёзы. Матвей сидел перед печью, вытянув ноги, и смотрел на разгоревшееся пламя в щели дверцы. Языки огня танцевали, отбрасывая причудливые тени на стены, словно пытаясь поглотить темноту. Марина молча подошла к нему.

Каждый шаг давался ей с трудом, словно она пробиралась сквозь толщу воды. Она остановилась за его спиной, не смея нарушить хрупкий покой, который, казалось, дарила Матвею огненная стихия. Из печи тянуло теплом — единственным источником уюта в этом разрывающемся на части мире. Тихонько, словно боясь спугнуть что-то хрупкое, она опустилась рядом. Уложила голову ему на бедро, чувствуя сквозь ткань его слабую дрожь. Он не отстранился. Не сказал ни слова. Лишь медленно, осторожно опустил ладонь на ее волосы, едва ощутимо поглаживая их.

— Мне страшно, — шепнула Марина. Её голос был хриплым и надломленным.

— Мне тоже, — так же тихо ответил Матвей, его голос звучал чуждо даже для него самого. — Очень страшно.

Матвей лёг на пол, закрыл глаза и почувствовал, как Марина придвинулась к нему, положила голову ему на грудь и прижалась всем телом.

Он приобнял её. Ему было физически тяжело: болезнь уже начала подтачивать его силы, кости ныли, любое положение тела казалось неудобным и сковывающим. Марина чувствовала его скованность, понимала, что ему нелегко, но не отстранялась. И он терпел.

Она знала, что спустя годы, когда всё закончится, она будет вспоминать именно этот момент. Не праздники, не подарки, а этот вечер на полу у печи. Невыносимую боль в каждой клеточке и это странное, горькое счастье — просто быть. Просто быть рядом, пока это «рядом» ещё существует.

Месяц спустя…

Время принято сравнивать с рекой. Говорят: «утекло», «унесло», «кануло в Лету». Но сколь обманчиво и льстиво это сравнение! Реку можно усмирить, её воды послушны воле человека: их заключают в гранитные берега, направляют в нужное русло, заставляют вращать тяжёлые жернова или замирать перед величественной плотиной.

В конце концов, реку можно осушить, оставив лишь безжизненное потрескавшееся дно.

Но время… Время — не вода.

Оно незримый, твёрдый, как алмаз, монолит, движущийся сквозь нас с неумолимостью небесного светила. Оно глухо к самым неистовым мольбам и слепо к самым горьким слезам.

В его ледяном спокойствии нет места сочувствию; оно не замедляет шаг, когда мы счастливы, и не ускоряет бег, когда мы изнемогаем от боли. Время — это единственный приговор, который обжалованию не подлежит.

Марина осознала это не сразу. Долгое время она пребывала в спасительном оцепенении, которое природа дарует душе, неспособной вместить в себя грядущую катастрофу. Но в тот вечер в тесной и душной московской квартире, её самообладание рухнуло.

Она плакала на груди у Жанны. Плакала долго, бессвязно, захлебываясь рыданиями, как обиженный ребёнок, который вдруг понял, что мир несправедлив.

Жанна, подставила своё крепкое, надёжное плечо. Она молчала, лишь мерно поглаживая Марину по волосам. Она была рядом, этого было достаточно.

Марина видела, как меняется Матвей, как черты его лица становятся острее, и в порыве отчаянного самоотречения пыталась не измениться сама.

Ей казалось, что если она заставит себя смотреть на него прежними глазами, если сохранит в своём сердце образ того, прежнего Матвея, то смерть отступит, смущённая такой непоколебимой верностью.