Книга Абсолютная высота, страница 13 – Александра Полякова

Аня открыла глаза. Ей было физически плохо. Эта смесь леденящей скуки и отчаянной, голодной надежды была чудовищной. Как будто она проглотила комок сухого льда, который обжигал изнутри.

– Вы… вам скучно, – прошептала она, сама не веря, что говорит это вслух. – Ужасно, до тошноты скучно. И вы… вы хотите, чтобы я вас разозлила. Или напугала. Неважно. Главное – чтобы вы что-то почувствовали. Вы используете меня как… как электрошокер для вашей собственной души.

В салоне воцарилась гробовая тишина. Даже гул двигателей казался приглушенным. Аня почувствовала, как ледяной фронт его внимания дрогнул, затрещал по швам. Лабораторный холод сменился чем-то другим. Ошеломлением? Яростью? Она не могла понять. Сигнал был слишком сильным, слишком сложным.

Когда он заговорил, его голос потерял бархатистую ровность. В нем появилась низкая, опасная вибрация.

– Вы переходите границы, фрау Морель.

– Вы их перешли первым! – крикнула она, оборачиваясь наконец, чтобы встретиться с ним взглядом через проем. Её глаза горели. – Вы устроили мне допрос! Вы копаетесь во мне, как в неисправном приборе! Что вы хотите услышать? Что я сумасшедшая? Что я чувствую вашу мертвую тоску, как собственную? Что от этого мне хочется вырвать штурвал и направить этот самолет в первую же скалу, только чтобы это прекратилось?!

Она почти кричала. Слезы гнева и унижения стояли у неё в глазах. И в этот момент она увидела это. На его безупречном, каменном лице. Микроскопическое изменение. Не эмоция. Скорее… отражение. Как если бы её ярость, её боль, её живой, неконтролируемый огонь ударились о его ледяную поверхность и оставили на ней крошечную, почти невидимую трещину. Его зрачки чуть расширились. Мускул на скуле задергался чаще.

И самое странное – волна его скуки на мгновение отступила. Её место заняло нечто острое, почти болезненное. Интерес. Не аналитический. Живой. Голодный.

– Да, – тихо сказал он. Его взгляд не отпускал её. – Именно это я и хотел услышать.

В элитной школе-интернате, тринадцать лет. Леон сидел на задней парте, наблюдая, как хулиганы издеваются над тихим мальчиком – бьют по плечам, шепчут оскорбления. Он должен был ничего не почувствовать, как всегда. Но вдруг вспышка: жжение в плече, как от удара, и ком в горле от чужого унижения. "Это не моя боль," – подумал он, но тело предало – руки задрожали. После урока он подошёл к мальчику: "Не сдавайся." Тот улыбнулся, и Леон почувствовал тепло – редкое, пугающее. Но ночью дядя позвонил: "Эмоции отвлекают от бизнеса. Заморозь их." Леон послушался, загоняя тепло в лёд, и наутро снова стал пустым. "Лучше ничего, чем боль," – решил он, но иногда, в одиночестве, вспоминал тот проблеск как потерянный рай. А теперь эта женщина, Аня, видела его страх – и лёд трещал, угрожая прорывом.

Аня отшатнулась, будто он её ударил. Она резко отвернулась, уставившись в лобовое стекло. Её сердце бешено колотилось. Она сделала это. Она дала ему то, чего он хотел. Эмоцию. Сильную, raw, настоящую. И теперь он смотрел на неё не как на пилота, а как на феномен. На аномалию, которая может нарушать законы его внутренней вселенной.

– Больше ни слова, – прошептала она, больше себе, чем ему. – До посадки – ни слова.

Но тишина, которая последовала, была уже не прежней. Она была заряжена. Насыщена невысказанным. Он не просто изучал её теперь. Он регистрировал её. Каждое движение, каждый вздох, малейшую дрожь в её плечах. Его присутствие стало ещё более плотным.