Книга Абсолютная высота, страница 3 – Александра Полякова

– Новый спонсор? – спросила Аня машинально, просто чтобы сказать что-то, чтобы вернуть контроль над голосовыми связками.

– Потенциальный, – кивнул Хофман. – Они интересуются пограничными неврологическими состояниями. Синдромом зеркально-тактильной синестезии в частности. Их фонд предлагает… беспрецедентные ресурсы.

– Чтобы изучить таких, как я? – в её голосе прозвучала горечь. – Или чтобы найти способ выключить?

– Чтобы понять, – поправил её доктор, но в его тоне не было убежденности. Была только научная жажда. Жажда разобрать сложный механизм на винтики. Аня поставила стакан. Ожог на ладони исчез полностью. Осталась лишь фантомная пульсация, эхо, которое она знала, будет преследовать её несколько часов. Она поднялась. Ноги слушались.

– На сегодня все, доктор. Спасибо.

– До следующей недели, фрау Морель. И… будьте осторожны. Избегайте скоплений людей. Публичный транспорт…

– Я знаю, – оборвала она его. – Я давно не ездила на поездах. Я летаю. В небе… люди далеко. Их шум приглушен.

Она вышла из кабинета в белую, тихую приемную. Мимо неё, держа за руку утихшего теперь малыша, прошла элегантная женщина. Ребенок посмотрел на Аню большими, влажными глазами. Аня почувствовала сладковатый привкус леденца на языке и легкое щекотание в носу от желания снова заплакать. Она резко отвернулась, уставившись в окно на безупречный цюрихский пейзаж: озеро, горы, порядок. Она думала о брошюре. О «понимании мозга». Она думала о небе. Одиноком, холодном, бесконечно далеком от земной, копошащейся, чувствующей боли. Самолет – идеальная клетка. Стальная оболочка, отделяющая её от человечества. А в небе – только гул турбин и немое сияние звезд, которые ничего не чувствовали. Она не знала тогда, что «Брандт Холдинг» – это не просто название на брошюре. Что это наследство, выстроенное на холодном расчете и ледяном горе. Что у него есть лицо. Имя. И что её спасительное небо готовится стать местом их встречи – самой разрушительной и самой необходимой катастрофы в жизни обоих. Аня вздохнула, натянула наушники, глушащие мир, и вышла на улицу, где каждый прохожий был ходячей, невольной раной, а тишина была самым дорогим и самым недостижимым товаром на свете.

Ей семь, кухня в их крошечном домике у подножия гор пахла свежим хлебом и материнским отчаянием. Мама сидела за столом, сжимая виски, её мигрень была как гром в тишине. Аня, игравшая с деревянными фигурками, вдруг почувствовала это: острые иглы, впивающиеся в её собственные виски, как будто невидимая рука сжимала череп. Она закричала, упав на пол, и мама, подняв голову сквозь слёзы, прошептала: "Аня, милая, это не твоя боль. Перестань выдумывать." Но это была её боль. Чужая, но такая реальная – солёная на языке, тяжёлая в груди, как камень. С того дня каждый плач соседа, каждая ссора на улице впивались в неё, оставляя невидимые шрамы. Она пряталась в горах, где ветер заглушал человеческий шум, но даже там эхо чужих страданий преследовало её, как призраки в тумане. "Почему я чувствую всё?" – шептала она звёздам, и они молчали, холодные и далёкие.

Она понимала, что мир разобьет ее, если она не научится смотреть в сторону.

Ей тринадцать, тогда она впервые попыталась сбежать от этого. Школа в маленьком швейцарском городке, где каждый день был минным полем чужих эмоций. Смех одноклассницы, влюблённой в мальчика, – сладкий, искрящийся зуд в кончиках пальцев, как от статического электричества. Гнев учителя, скрытый под строгим тоном, – тупая боль в висках, будто невидимый молоток стучит по черепу. А хуже всего – одиночество той тихой девочки в углу класса: оно впивалось в Аню холодными иглами в живот, оставляя ощущение пустоты, которая эхом отзывалась в её собственной груди. 'Почему я?' – шептала она ночами, сжимая подушку, чтобы заглушить этот бесконечный хор. Она пробовала всё: наушники, перчатки, даже лекарства от бабушки, пахнущие мятой и горечью. Но ничего не помогало. Мир просачивался сквозь поры, как вода через трещины в скале. Только небо дало передышку. Первый полёт с отцом – старый Cessna, взмывающий над Альпами, – и вдруг тишина. Люди внизу стали точками, их эмоции – далёким, приглушённым гулом, как шум реки с вершины горы. 'Здесь я свободна', – подумала она, чувствуя, как ветер обнимает фюзеляж, а её тело, впервые, не корчится от чужой боли. Небо стало её панцирем, стальной оболочкой, где она могла дышать без чужих вздохов. Но даже там, в этой высоте, она знала: тишина – иллюзия, и однажды кто-то пробьёт её насквозь."