Книга Твои валентинки, страница 125 – Анастасия Стер, Лера Деревянкина, Кэсси Крауз, и др.

Но чего он ждал? Каких эмоций? Что я, по его мнению, должна испытывать?

Сжав кулаки на коленях, я смотрела перед собой, слушая, как студентка то и дело промахивалась мимо нот. Она не выдерживала ритм, фальшивила, и все же Хибберт ее не останавливал. В то время как меня с завидным постоянством прерывал на малейших оплошностях.

– Слышите, с каким трепетом она играет? – раздался его тихий голос возле моего уха. – Она наивна. И бездарна, – холодно произнес он. – Но в ней столько жизни. Своей игрой она словно преподносит мне подарок, а вы…

Всю жизнь меня с кем-то сравнивали. Я привыкла. Меня это не задевало. Но когда сравнение шло от гения, которого я боготворила, душу разрывало на части.

Не выдержав, я резко развернулась к нему. И только тогда осознала, насколько он приблизился ко мне. Мы едва не касались носами, и мой взгляд невольно упал на его губы. К щекам прилил жар. На миг я и забыла, о чем шла речь. Хотелось только сократить расстояние между нами. Временами я тешила себя мыслью, что все его неоднозначные взгляды, прикосновения таят в себе нечто большее. Что он тоже борется с влечением. Хищник и его жертва – такими я видела нас со стороны. Мы кружили в замкнутом пространстве, не в силах признать очевидное. И я не понимала, кто из нас оказался в большей ловушке. Или же все эти мысли о взаимном влечении – плод буйного воображения живущей во мне и влюбленной в недосягаемое девчонки?

Но тут Хибберт закончил предложение, словно вылив на меня ведро холодной воды, и вернул к реальности:

– Вы будто отбываете наказание. Ее ошибки сквозят искренностью. Ваша же безупречная техника пропитана ложью. – Тут же подняв взгляд, я уставилась в бездну темных глаз. Хибберт внимательно наблюдал за мной. Выжидал. Провоцировал. – Ваш дар, ваш талантощущается сродни проклятию, которое вы пытаетесь удержать на плечах. И только я вижу, насколько тяжела для вас эта ноша.

Еще одна тактика Хибберта – временами он пытался отрезать нас от остального мира, показать, что мы особенные, остальным лишь впору завидовать. Тем не менее… он действительно будто видел меня насквозь. И потому прекрасно понимал, что его сравнение станет для меня одним из самых унизительных опытов.

Но помимо обиды и смятения во мне плескалось и иное чувство. Колкое, вонзающее во внутренности иглы. Ревность?..Мне претило, что маэстро называл искренней игру той, кто и близко недотягивала до моего уровня. Каким бы ядовитым ни было внимание Хибберта, оно стало для меня свежим глотком воздуха. И мне было страшно его потерять. Хотелось владеть им безраздельно.

Будто наконец уловив на моем лице желаемые эмоции, Хибберт отодвинулся и произнес:

– Мисс Ларрет, благодарю. На сегодня достаточно. Можете идти. – И как только за ней закрылась дверь, он встал и вновь обратился ко мне: – Она может позволить себе быть наивной посредственностью. У вас такого права нет, – протянув руку, он коснулся моего подбородка и приподнял голову, чтобы встретиться со мной взглядом. – Гримаса ревности вам не к лицу, Мия.Вместо того, чтобы погружаться в бесполезные деструктивные эмоции, докажите мне, что способны составить конкуренцию таким, как мисс Ларрет.

И будто по щелчку, повинуясь одним только словам маэстро, сжигающая меня ревность обернулась жгучим желанием доказать ему, что я способна сиять. Желанием стать единственной, на кого он будет смотреть. И это желание до смерти меня пугало.