Книга Твои валентинки, страница 123 – Анастасия Стер, Лера Деревянкина, Кэсси Крауз, и др.

Мия приоткрыла губы, будто желала что-то сказать, но не нашла слов, словно не меньше меня ошеломленная сгустившимся в кабинете воздухом и повисшим между нами напряжением.

– Не пожалейте, Мия,– заполнил я тишину вместо нее, позволив себе вольность. Позволив себе произнести ее имя вслух. И оно молниеносно привело ее в чувства.

Вместо былого смущения Мия снова воззрилась на меня с кипящей яростью.

– Не пожалею. А вот вы, маэстро, будьте осторожнее с желаниями. Говорите, до последней ноты?.. – она улыбнулась. Той улыбкой, что прячет за собой отнюдь не веселье. – Будем надеяться, что партитура окажется вам по зубам.

Не дожидаясь моего ответа, Мия развернулась и решительно вылетела за дверь, оставив ее нараспашку. В воздухе продолжал витать аромат дождя с привкусом чего-то сладкого. И сердце впервые за долгое время зашлось в стремительном ритме по причине, не имевшей прямого отношения к музыке. Оно жаждало принять вызов и подчинить дерзкого кролика своей власти.

Мия

Первый урок начался с тишины.

Когда я прибыла в назначенное время, Хибберт жестом указал мне на рояль. Сев за него, я сцепила на коленях руки в замок, стараясь унять дрожь. Какой бы храброй мне ни хотелось казаться перед ним в тот день, когда дала твердое согласие, в душе меня охватывала паника. И все становилось хуже оттого, что передо мной был именно он.Страх соперничал с чувствами совершенно иного рода. С теми, что я держала под контролем, наблюдая за маэстро со стороны, но с трудом могла подавить в себе в непосредственной близости. Он будто магнитом притягивал все мое внимание.

Переведя взгляд на Хибберта, заметила, что он пристально за мной наблюдал. А затем кивнул на рояль, слегка приподняв бровь.

Хочет, чтобы я сыграла?

– Что мне исполнить? – тихо спросила у него, в ответ получив очередной непостижимый взгляд.

Таков его метод? Считает, я не достойна даже слов?

Упрямо фыркнув, я поставила пальцы на клавиши. Страх исчез. Во мне будто переключили тумблер. Так происходило всегда.

Сыграв первые ноты «Лунной сонаты» Бетховена, я мельком взглянула на маэстро. Его лицо все еще ничего не выражало. Сдержав тяжелый вздох раздражения, я закрыла глаза и отдалась процессу.

– И снова играете так, будто боитесь запятнать клавиши, – голос Хибберта прозвучал возле моего уха. Я настолько погрузилась в процесс, что не слышала его приближения. Распахнула глаза и перестала играть. Его дыхание коснулось шеи. По спине пронеслась волна дрожи. – Продолжайте, – велел он, дотронувшись до моих пальцев. Обжигая. Будто оставляя след под кожей.

Следуя желаниям Хибберта, я принялась играть один и тот же отрывок. Снова, и снова, и снова… До изнеможения. До боли в пальцах. А он только смотрел, время от времени бросая унизительные комментарии или одно простое: «заново».

Спустя долгие изнурительные часы моя выдержка и привычная отстраненность дали трещину, сквозь которую, подобно лаве, вытекла злость. Я со всей силы ударила по клавишам, извлекая уродливый, лишенный гармонии звук, поморщилась и уставилась на Хибберта. Впервые за день в его глазах промелькнула вспышка. Одобрение. Голод…Тот же голод, что я заметила в день, когда нагрянула к нему в кабинет. Тогда подумала, что мне показалось. Что я проецировала на него свои желания, видела то, что хотела. Могла ли я тогда ошибаться?