Книга Неприкаянные, страница 92 – Эйлин Фарли

Целовать Роба сладкими от тайского манго губами. Петь в караоке в барах Сиднея. Отдаваться ему в ярко-зеленых новозеландских полях под звон колокольчиков и удивленные взгляды пасущихся блеющих овец.

Я сдалась! Бежать к нему вприпрыжку, минуя черные ямы, заполненные гордыней, насмешками, обидой и местью.

Увы, дороги к Робу не существовало! Ни вязкой колеи, ни еле заметной тропинки. Болото. Бескрайнее, смердящее, гнилое. Я стояла на маленькой кочке из бурого мха, еле удерживая равновесие. Два взмаха большими крыльями, и свобода! Но паук оплел их липкой паутиной, сделав тяжким грузом за плечами, наполовину увязшим в ледяной трясине. Вокруг — мрак. Редкие стволы мертвых деревьев. Крики воронья.

Уныние от безвыходности и томление по богу Эфиру. Сутки в чудовищной меланхолии. Ни одной тропки. Избранные в прошлом пути, ложные. Приведшие в зыбкие топи. Келли. Это он виновен во всем! Чувство безысходности сменил отчаянный гнев! Я не могла уничтожить его физическое тело. Но поставить точку в отношениях — вполне.

Набитое пузо прачечного пакета. Внутри — скомканные в ярости подарочки. Костюмы, платья, цацки. Сверху — толстые иглы каблуков, торчащих меж темных стеблей в шипах и листьях. Понурые морщинистые бутоны.

Страшный дом Келли днем казался сонным. Он отдыхал от ночных забав. Я волокла по широкой дорожке мешок, когда тяжелаявходная дверь резко открылась. Вздрогнула. Паук Келли перемещался по миру людей плавно, без рывков.

— Чертов щенок! — пугающий голос, такой же резкий, как удар дверной ручки о каменную кладку.

Келли-старший. Могущественный, богатый. Мистер Артур Келли. Исполинский рост, крепость тела. Широкое запястье и часы на толстом золотом браслете, синяя дорожная сумка. Эйден казался по сравнению с батей тщедушным. Артур Келли — бог-отец Эреб. Олицетворение вечного мрака. Всесильный. Властитель. Спутник богини Нихты.

Эреб даже не глянул на меня. Он отмеривал соседнюю изгибистую дорожку широкими шагами. Сел в припаркованный Мерседес Гелендваген. Понятное дело, что не заметил. Для него смертные — пыль под подошвами. Замерла, выжидая, когда грозный бог исчезнет.

Прощупывая слабые места Келли, я как-то поинтересовалась, отчего тот всё время один. Без предков. Единственный раз Эйден был, насколько мог, искренним. Возможно, потому что находился под коксом. Ответил, мол, папаша давно живет с «другой бабой». И у него, у Эйдена, даже есть «братец-молокосос». Купленный дом, чтобы взрослый сын и формальная жена «не отсвечивали». Его мать. Она пребывала в депрессивном состоянии, поэтому «вечно лечила нервы на спа-курортах».

Гипнос в обличии прекрасного юноши и, хочешь-не хочешь, рабство человеческой, не столь сильной, как у богов, сущности. Детские травмы, эмоции, боль от необходимости терпеть и подчиняться.

— Откуда деньги, ты вроде говорил, что папаша ужал в расходах?

— Моя матушка щедрее него, но ее работа — баловать по мелочевке. Другими процессами рулит он.

«Он» — Эйден почти никогда не называл отца отцом, уж тем более папой. Мартин тоже старался не произносить это простое слово из четырех букв. Единожды выдавил ради того, чтобы я поняла, о ком идет речь. Папа, мама. Первое лепетание ребенка. Что же надо натворить, чтобы язык немел и ком вставал в горле при упоминании в разговоре этих носителей ген? Можно ли осуждать братьев Танатоса и Гипноса?