Книга Развод и выжженная истинность, страница 60 – Кристина Юраш

— Нет! — мысленно закричалая. — Он больше не мой! Он выбрал Бонетту! Он слушал её сладкие слова, а не мои мольбы!

Я подсмотрела в свиток. Закрыла глаза. Прошептала заклинание — сбиваясь, путая слоги. Перед глазами — не символы. Дверь. Тень Бонетты. Её руки на его груди. Её губы, прижатые к его шее.

«Мой император…»

— А-а-а! — я отдёрнула руку, чувствуя, как меня ударило током. Не магией. Отвращением. Своим собственным.

Сердце гулко стучало в висках. Пальцы подрагивали, а я прижимала руки к груди.

— Ничего страшного, — его голос был тише шёпота. Он сел в кресло напротив, положил кинжал на столик. Здоровой рукой прикрыл рану — не чтобы скрыть. Чтобы остановить кровь. — Пробуй ещё. Если затянется — я обновлю.

Обновлю. Слово, от которого по коже поползли мурашки. Не сделаю ещё раз.

Обновлю. Как будто боль — не наказание, а ритуал. Как будто его тело — алтарь, на котором я должна научиться читать язык исцеления.

Я посмотрела ему в глаза. Янтарные. С вертикальными зрачками — как у зверя в темноте. В них не было страха. Не было мольбы. Была готовность. Готовность принять мою боль — даже если я направлю её на него.

— Зачем? — прошептала я, и голос предал меня — дрогнул на последнем слоге. — Зачем ты полез во всё это? Зачем режешь себя? Чтобы я пожалела? Чтобы я простила?

У меня сбилось дыхание. Сердце билось так громко, что, казалось, он слышит каждый удар. Бум-бум. Бум-бум. Как барабан перед казнью.

— В смысле? — уголки его губ дрогнули. Не в усмешке. В боли.

— Ты ещё не поняла? — он наклонился ближе. Не вторгаясь в пространство. Просто становясь ближе. — Ты мне нужна… Как воздух. Как огонь в жилах. Как память о том, кем я был до трона. Понимаешь?

— Я слышала вчерашний разговор, — упавшим голосом произнесла я. И тут же передразнила Бонетту — высоким, фальшивым тоном: — «Ах, мой император! Я так скучала!»

Гельд замер. На мгновение — полное безмолвие. Даже огонь в камине перестал трещать.

Потом — усмешка. Горькая. Усталая.

— Знаешь, что я хотел бы сказать тем, кто решился подслушивать? — его пальцы сжали подлокотник кресла. Когти — настоящие, драконьи — прорезали дерево. — Дослушай до конца. А то взяли моду: услышали половину — и сделали выводы. А правда… правда всегда прячется в той части, которую ты не дослушал.

Он поднял раненую руку. Кровь снова потекла по запястью — чёрная, густая, живая.

— Ты хочешь знать мою тайну? — его голос опустился до шипения. До того звука, что слышали враги перед смертью. — Моя тайна в том, что я отверг её. Встал. Оттолкнул. Сказал: «Уходи. Или я сам тебя вышвырну». А ты… ты ушла раньше. Не дослушала. И теперь носишь в себе яд — не её. Свой собственный. Яд недослушанной правды.

Он протянулмне руку. Рана зияла — открытая, уязвимая, честная.

— Лечи, Корианна. Не как императрица. Не как обиженная жена. Как целительница. Потому что целительство — это не про прощение. Это про правду. А правда… — его зрачки сузились до тонких щелей, — правда всегда болит сильнее лжи. Теперь я это знаю как никто другой.

От его слов я вздрогнула — не всем телом. Внутри. Там, где проклятие выгрызло плоть, осталась пустота. И в эту пустоту ударила его фраза — холодной иглой, вонзившейся глубже костей.

— И тебе ли этого не знать? Тебе ли не знать, каково это — знать правду, но видеть, что ее не слышат? — произнес Гельд. — Когда внутри все кричит: «Я знаю правду! Почему меня не хотят услышать?!». И сейчас мы с тобой поменялись ролями.