Книга Развод и выжженная истинность, страница 7 – Кристина Юраш

Но я отказывался им верить. Потому что если бы поверил, я бы уже был на пути сюда. У меня есть крылья, а у армии только ноги…

Я не мог бросить армию. Не мог вернуться. Каждое сражение было решающим. Мы сражались не на своей земле. И опасности подстерегали нас на каждом переходе. Я смотрел на войско, готовое рвать глотки за то, чтобы уничтожить тех, кто посмел напасть на нас. Загнать их в самую глубь их земель, чтобы снег припорошил их мертвые тела. И все равно думал о ней.

И вот я вернулся, чтобы увидеть ее живот. Огромный. Чужой. Услышать жалкий лепет оправданий. Увидеть глумливые взгляды придворных, которые все прекрасно знали и ждали, когда я увижу это сам. Своими глазами.

Метка на моей руке тускнела, словно связь между нами обрывалась. Словно невидимая нить медленно рвалась, а я смотрел на чужое небо, давя в себе желание лететь к ней.

Блестящая победа там обернулась позорным поражением здесь. И вместо того, чтобы праздновать ее, все придворные обсуждали положение моей жены и ждали правосудия.

И я понимал, что Гельд может пощадить, а император — нет.

«Когда император перестает следовать законам империи, придворные начинают следовать его примеру. А следом за ними — народ! Ты — прежде всего император. А уже потом Гельд. Так же и я. Сначала император, а потом уже отец», — слышал я голос отца, который погиб, когда мне было тринадцать.

— Проклятье! Проклятье! — зарычал я, чувствуя, как сквозь зубы рвется пламя. — Лучше бы меня убило в том бою, чем видеть такое! Чем выжигать метку с ее дрожащей руки!

Сорвав перчатку, я бросил её на пол. Железо звякнуло, как цепь, которой я сковал своё сердце, чтобы оно не мешало мне поступать по закону.

Но цепь порвалась.

Я вогнал кулак в стену — не в камень, а вчешую дракона, выложенную над очагом. Когти впились в рёбра барельефа, выдирая каменные осколки. Кровь хлынула по запястью — тёмная, почти чёрная, как пепел после пожара. Ударил снова. И снова. Пока костяшки не обнажили кость, пока боль в руке не стала громче боли в груди.

Стража за дверью замерла. Я слышал их дыхание — прерывистое, испуганное.

«Это не ребёнок. Это моя смерть», — шептала она в моей памяти.

Ее глаза умоляли меня дать ей шанс. И я дал. Я до последнего верил в то, что кто-то скажет: «Да! Она права! Это проклятье! Никакого чужого ребенка в ее чреве нет!».

Но лучшие маги были единодушны. Беременна.

Я смотрел на свою руку, на метку, которая связывала нас.

А потом сделал глубокий вдох, словно перед казнью, поднял глаза на ее портрет и положил руку поверх своей метки. Боль пронзила меня до кости. Пальцы скрючились, мышцы взвыли и напряглись. Но даже эта боль — ничто по сравнению с болью ее предательства.

Я прижал ладонь к груди. Боль пронзила до костей — но даже она не могла заглушить одну единственную мысль, которая словно пульс билась в моей голове:

— Я всё ещё хочу её спасти. Хотя должен ненавидеть. Хотя она предала не меня — а самого дракона, что однажды выбрал её.

Я поймал себя на мысли, что прямо сейчас хочу войти в её камеру. Сорвать с неё эту проклятую рубашку. Прижать к стене. Заставить сказать правду — хоть под угрозой смерти.

Хочу почувствовать, как её сердце бьётся под моей ладонью.

Хочу знать: бьётся ли оно для него?