Книга Волчья ягода, страница 107 – Наталья Юрай

Золик поднимает голову:

— Не то и тебе приблазнилось? По какой приметочке узнал?

Иван вскидывает бровь, думает, отвечает:

— Срамно говорить, но приметочка верная. Отродясь небывалое.

— Душнит?

— Душнит. Стало, и ты приметил.

Оба поворачиваются ко мне, не сговариваясь:

— Выручай, кликуша!

Занавес.

Мы съели весь пирог, пока обсуждали ситуацию. Иван краснел, отдувался, но выдал правду. Я наблюдала за Золиком, пытающимся не показать затаённую боль взглядом. Шутка ли, слушать мужа, описывающего, каким образом его жена выражает удовольствие в постели.

— И покинуть не могу, и пересилить не можется. Не она это! Вдругорядь гляну — головой повела, косу перебирает — моя лебёдушка.

— Я уж думала, что одна странное вижу. Ну, раз нас уже трое, значит, пора думать, как Марью выручать.

Печальные глаза Золика остановились на моих руках, теребивших деревянную фигурку.

— Чего пытать-то?

— Где держит, изведай, — задумчиво предложил Иван, — глядь, и отыщется.

— А если..., — я не смела задать вопрос, на который мужчины уже хором давали ответ:

— Нет!

— Жива, Марьюшка моя. — Иван, настаивая на своём, аккуратно опустил ладонь на стол.

— Ну, жива так жива, — прошептала я и сжала фигуру ворона в ладонях. Зашумело в ушах, и огромный экран вырос перед мысленным взором.

Простоволосая, сидела Марья в углу на куче соломы. Глаза ее в полумраке казались бесцветными, будто вынудили ее отдать не только личность, но и прекрасную синеву радужки. У коленей свернулся клубочком Колючкин, своим мягким свечением отталкивающий тьму. Моревна легонечко раскачивалась из стороны в сторону, укачивая ладонь, что держала прижатой к груди. Откуда-то сбоку, немыслимо раздвигая старые замшелые брёвна, стали пробиваться побеги неизвестного растения, они тянулись ко рту молодой женщины и, приблизившись, по очереди просовывали между губами острые кончики листьев. Капельки влагистекали в пересохший рот, и Марья жадно глотала воду. Экран выключился, и я знала, кого пора хватать за грудки. Если получится.

Две пары глаз пытались высмотреть во мне ответ на важный вопрос.

— Жива, в темнице сидит, а где та темница, не ведаю. Да не печальтесь, с силами соберусь, ещё раз посмотрю.

От переизбытка эмоций и пирога в желудке, здорово клонило в сон. Теперь вот есть повод растрясти ленцу.

Меченый понуро плёлся сзади, недоумевая по поводу не слишком скорого моего передвижения по лесу. Он даже успевал немного полежать на пригорках, пока я высматривала среди веток зеленую листву. Если бы волк мог говорить, то наверняка спросил бы, какого лешего мне здесь нужно.

— Такого лешего! Лешака, пёсик, — отвечала я вполголоса на невысказанный вопрос.

Нашла старика почти в самой чаще, когда умаялась перешагивать через поваленные и сгнившие стволы сосен и берёз, трухлявые пеньки и островки рыхлого, покрытого крошкой облетевшей коры снега.

Человек-дерево стоял посреди большой проталины, запуская в землю корни и вытягивая к солнцу ветви. На изрезанном морщинами стволе я с трудом отыскала человеческие черты.

— Дядька! Дядька Лешак! — от моего крика Меченый, неспешно поливавший небольшую ёлочку, вздрогнул.

— Не отвечает, что делать-то? — строго спрашивала я волка со шрамом на морде. — Чего молчишь?

Если бы не положение Марьи, можно было бы не торопясь полюбоваться на лешего. Он и вправду был прекрасен. На толстых нижних ветках подпрыгивали суетливые синицы и важно расправляли затекшие крылья снегири, трясогузки ловили баланс, и еще десятки мелких птах сновали вокруг, создавая плотную звуковую завесу из звонкого гомона. Перекричать шум становилось все труднее, крылатые стражи берегли покой своего хозяина. Пришлось пробираться ближе, увертываясь от острых коготков и шелестящих у самого лица крыльев.