Книга Мой любимый хаос. Книга 2, страница 121 – Татьяна Сотскова

Я чувствовала каждый мускул его спины, прижатой к моей, слышала его хриплые, отрывистые команды, прорывавшиеся сквозь грохот:

— Перезаряжаюсь!

— Я прикрываю!

Наш смертельный балет стоил им ещё пятерых. Пятеро новых тел рухнули на пол, расширяя кровавый круг. Но они, словно гидра из древних мифов, тут же отращивали новые головы. Их поток, казалось, не иссякал. А наши силы — моя магия, его патроны — таяли с каждой секундой.

И всё это время, сквозь дым и хаос, я видела его. Дарис. Он стоял в дверном проёме, не шелохнувшись. Его лицо было бесстрастной маской. Он не командовал, не кричал.

Он просто наблюдал. Хладнокровно. Выжидающе. Как паук в самом центре своей паутины, зная, что добыча уже в ловушке и осталось лишь дождаться, когда она окончательно запутается.

У Джеймса кончились патроны.

Этот глухой, беспомощный щелчок затвора прозвучал громче любого выстрела, оглушительнее всего происходящего вокруг хаоса. Но он не дрогнул, не отступил ни на шаг.

С низким рыком, в котором клокотала вся его ярость и отчаяние, он что есть силы швырнул пустой самострел в ближайшего стражника, попав тому прямо в забрало. Тот с грохотом рухнул. А в руке Джеймса уже блеснуло лезвие его верного ножа — длинное, узкое, смертоносное.

Его глаза горели тем самым безумием, что я знала и любила, но сейчас в них не было и искры надежды. Только голая, отчаянная решимость идти до конца.

— За мной! — его крик перекрыл грохот боя, и он сделал резкий, яростный выпад вперёд, готовый проложить нам дорогу голыми руками и сталью, если понадобится. Готовый умереть, лишь бы я жила.

И в этот самый миг Дарис, всё так же стоявший в дверях, поднял руку. Но в его изящной, привыкшей к жезлам ладони сверкнуло нечто иное — не магический артефакт, не символ его новой власти.

Это был простой, утилитарный, грубый пистолет. Обычное, бездушное железо. На фоне моих сложных эмиттеров и изощрённой магии это казалось почти примитивным. И оттого — самым страшным. Против этой простоты у меня не было защиты.

Раздался выстрел. Не оглушительный раскат, а короткий, сухой, деловой щелчок. Онне должен был звучать так буднично, так обыденно.

И Джеймс замер. Его могучий порыв вперёд оборвался на полпути, словно он споткнулся о невидимую преграду. Он остановился, и его глаза — эти пронзительные, всевидящие глаза — от удивления распахнулись так широко, словно он увидел нечто совершенно невероятное, чего не мог представить даже в самом страшном кошмаре.

Его взгляд, уже теряющий фокус, с невероятным усилием нашёл меня сквозь клубы дыма. И в нём не было ни боли, ни страха перед концом. Была лишь одна-единственная, бесконечная, всепоглощающая горечь. Глубочайшее сожаление.

Он медленно, почти церемонно, как на параде, опустился сначала на одно колено, потом на второе. И лишь потом его сильное, несгибаемое тело безвольно осело на залитый кровью и пылью пол.

Алое, ядовито-яркое пятно, такое живое и чудовищное, быстро расползалось по груди его тёмной, пропитанной потом рубашки.

Время остановилось, разорвалось на куски. Грохот выстрелов, крики стражников — всё это смешалось в оглушительный, бессмысленный рёв, заполнивший мою голову. Единственным ясным пятном в этом хаосе был он, медленно оседающий на пол.

— НЕТ!

Мой собственный крик разорвал мне горло, вырвался хриплым, чужим воплем. Я не думала, не соображала. Я просто бросилась вперёд, к нему, оттолкнув стражника, не чувствуя ничего — ни страха, ни боли, только всепоглощающую пустоту, которая кричала изнутри.