Книга Мой любимый хаос. Книга 2, страница 9 – Татьяна Сотскова

Это был не просто бедный район. Это был муравейник, слепленный из того, что, видимо, считалось здесь домами. Они лепились друг к другу, нависали один над другим, образуя хаотичные, опасные террасы.

И даже с первого взгляда была видна жесткая иерархия: чем выше, к самому краю обрыва, тем постройки были приличнее — там виднелись хоть какие-то остекленные окна, ровные стены.

А чем глубже уходил взгляд в эту бездну, тем больше она напоминала гигантскую, дымящуюся свалку, в которую каким-то чудом вселились люди.

И все это пространство было опутано паутиной. Паутиной из мостов — больших и шатких, кривых и скрипучих. Они тянулись от одной стены каньона к другой, создавая жутковатую, многоэтажную паутину, по которой, как насекомые, копошились крошечные фигурки.

Так вот оно какое, Поднебесье. Место, куда меня вышвыривали. Оно было в тысячу раз хуже, чем самые мои мрачные предположения. Хуже, чем самое дрянное и зловонное предместье нашего города. Это был конец света, расположенный вертикально.

— Чего встала, как вкопанная? Спускайся давай, не задерживай, — сиплый голос стража вырвал меня из оцепенения.

Он грубо толкнул меня в спину, подталкивая к краю платформы, где стояла хлипкая, проржавевшая металлическая клетка. Лифт. Так вот как сюда спускаются. Не по лестнице, не по дороге — а вот так, на этом шатком подобии лифта, прямо в глотку бездны.

Перед тем как шагнуть в эту скрипучую конструкцию, я на секунду задержала взгляд наверху. На ровных, чистых линиях Лилилграда,на его аккуратных фонарях и относительно свежем воздухе. На том мире, который только что от меня отрекся, вышвырнул за борт, как ненужный балласт. И этот мир, такой близкий и такой недоступный, был теперь для меня наглухо закрыт.

Сердце колотилось где-то в горле. Я с силой дернула массивный, заскорузлый рычаг.

Лифт содрогнулся и с таким скрежетом, будто его последний раз смазывали при моей прабабке, дернулся и пополз вниз. Ощущение было такое, будто земля уходит из-под ног в самом прямом смысле. Сердце провалилось куда-то в каблуки и продолжало падать вместе с этой проклятой железной коробкой, завывающей на всех своих болтах.

Через решетку я видела, как те двое стражей наверху в последний раз плюнули в пропасть за мной, будто стирая с рук мою пыль, небрежно развернулись и пошли прочь, не оглядываясь. С глаз долой — из сердца вон. Для них я была уже решенной проблемой, закрытой темой.

А я все ехала вниз. И чем глубже я погружалась, тем откровеннее и страшнее становилась картина. Все эти домишки, которые сверху казались просто бедными, вблизи оказались настоящими развалюхами, слепленными из ржавого листового металла, гниющих досок и того, что когда-то было кирпичом. По стенам текли какие-то ржавые трубы, с кривых, покосившихся балконов свисало рваное, серое белье. Все было покрыто толстым, многослойным налетом грязи, копоти и отчаяния.

И люди. На верхних мостиках они еще как-то держались, ходили с видом, будто у них есть дело. Но чем глубже, тем больше становилось сгорбленных спин, потухших, пустых глаз и одежды, которая висела на них просто тряпьем, не скрывая худобы и усталости. Я словно прокатилась на социальном лифте в самый настоящий ад, с остановками на каждом новом уровне нищеты и отчаяния.

Воздух становился все гуще и вонючее. Едкий запах плесени, дешевого перегара, немытых тел и чего-то протухшего пробивался даже сквозь сквозняк в движущейся клетке.