Книга Осколки вечности, страница 21 – Ульяна Мазур

Проклятый бал, где всё началось.

Сотни теней кружатся вокруг. Дамы в масках. Офицеры в белом. И он — в центре, тот же, что в зеркале, в моих снах, в письме.

Я танцую. Но не я веду, а он. Его ладонь на моей талии, холодная, но родная. Мы кружимся, и под ногами пол становится прозрачным. Под ним вода, лёд, снег.

И вдруг я понимаю — это ритуал

Тот самый, что описан в старых хрониках, в книгах о роде Вирден. Ритуал, который когда-то пробудил проклятие.

Мадам Ланте кричит что-то со сцены, но я её не слышу. Музыка слишком громкая. Слишком древняя.

Я делаю последний па, и пол подо мной трескается.

Как зеркало.

Как лёд.

Как кость.

Тишина.

На секунду — полное безмолвие. Потом звук — низкий, почти неслышимый треск.

И всё гаснет.

Свет, музыка, дыхание.

Я падаю на колени, не чувствуя ног. Смотрю на руки — кожа покрыта инеем, узоры роз сплетаются с венами. На кончиках пальцев кровь. Красная, как печать.

И в глубинезеркала — он. Лаэн. Стоит, опустив голову, и шепчет:

— Я пытался не звать тебя. Но ты пришла сама.

«У страха тоже есть голос. Просто мы слишком редко прислушиваемся.»

Я просыпаюсь от запаха нашатыря. Резкий, мерзкий, как сама реальность после сна. Белый потолок, приглушённый свет, шёпоты. Кто-то хлопочет рядом, кто-то говорит моё имя — осторожно, будто боится, что я не откликнусь.

— Элианна… девочка моя, очнись, — голос мадам Ланте дрожит. Не от жалости. От страха.

Я моргаю, пытаюсь сесть. Тело ломит, будто я сутки бежала босиком по снегу. На ладонях — тонкий иней, растекающийся, как ртуть. Кожа под ним бледная, почти прозрачная.

— Что… случилось? — язык едва ворочается.

Мадам Ланте медлит. Переводит взгляд на кого-то позади меня и я вижу отца. Он стоит у стены, руки сцеплены за спиной, лицо мраморное. Слишком спокойное для человека, который чуть не потерял дочь.

— Ты… танцевала, — наконец говорит Ланте. — Не то, что мы репетировали. Не то, что вообще существует в нашей программе.

— Но музыка…

— Музыки не было, — перебивает она. — Оркестр молчал. А ты… двигалась так, будто слышала что-то другое. Что-то, чего никто не слышал.

Она подходит ближе, наклоняется, шепчет:

— Ты танцевала

Вальс Снов.

Я вздрагиваю. Эти слова будто обжигают.

— Это… легенда. Танец, который…

— Был запрещён, — перебивает отец. Его голос сух, как треснувшее стекло. — После «Проклятого бала». После того, как погиб Лаэн Вард.

Я поднимаю взгляд на него. Имя, как удар серпом. Они его знают.

— Откуда… вы…

— Неважно, — отец резко отворачивается. — Главное, чтобы ты не повторяла этого. Никогда больше.

Мадам Ланте смотрит на меня с жалостью. Но в её взгляде страх. Настоящий, осязаемый. Она касается моего запястья, словно проверяя пульс и тут же отдёргивает руку.

— Лёд… под кожей, — шепчет она. — Господи, он у неё под кожей.

Я смотрю на свои руки. И действительно — под поверхностью что-то блестит. Как будто по венам течёт не кровь, а снег.

Отец делает шаг назад. Я вижу, как сжимается его челюсть, как он хочет что-то сказать, но не может. И уходит. Дверь закрывается тихо, почти без звука. Мадам Ланте остаётся рядом, но не говорит ни слова. Только смотрит, будто на проклятую.

Я поворачиваюсь к зеркалу. Оно стоит в углу комнаты, покрыто пылью. На стекле трещина. Та самая, что всегдапоявляется, когда он рядом. И в глубине отражения тень. Силуэт, что тянется ко мне.