Книга Осколки вечности, страница 22 – Ульяна Мазур

— Ты разбудила то, что должно было спать, — шепчет голос изнутри.

— Но теперь мы танцуем вместе.

Лаэн.

Она сидит у окна, в тонком платье, глядя на снег за стеклом. Сумерки окрашивают её лицо в холодное серебро. Я не должен быть здесь. Но я не могу уйти. Я подхожу ближе. Она чувствует. Не видит, но чувствует, и тихо произносит:

— Ты всё время уходишь, как только я хочу спросить… кто ты на самом деле.

Я молчу. Иногда слова тяжелее стали. Но теперь… теперь, когда её дыхание сбивается, а под глазами — тени, я понимаю: она имеет право знать.

— Ты ведь чувствуешь, да? — говорю тихо. — Каждый раз, когда я рядом, тебе становится холоднее.

Она кивает.

— Но всё равно зовёшь меня.

— Потому что… когда тебя нет, мне кажется, будто я умираю, — отвечает она, и в этом голосе столько правды, что я бы предпочёл тысячу пуль, лишь бы не слышать её сейчас.

Я опускаюсь на колено рядом. Между нами зеркало. Оно трескается едва слышно, как будто слушает.

— Меня звали Лаэн Вард, — наконец произношу я. — Сто лет назад я служил в гарнизоне Раппенгарда. Был обычным офицером, не героем, не благородным. Просто человеком, который слишком поздно понял, что любовь может быть преступлением.

Элианна слушает, не дыша.

— Я встретил женщину. Прекрасную, хрупкую, будто сотканную из музыки. Она тоже танцевала, — продолжаю я, глядя куда-то сквозь стекло. — Звали её Аделия Вирден. Она была… — я усмехаюсь, горько. — Женой лорда. И я не знал. Мы думали, что прячем нашу любовь. Но в том доме жил кто-то ещё. Тот, кого называли Тенью без имени. Он видел всё. И когда правда вышла наружу, он пришёл. Не чтобы спросить. Чтобы покарать.

Элианна замирает, как будто каждый мой звук режет ей кожу.

— Меня обвинили в том, что я осквернил род Вирден. Её же в измене. И тогда Тень сказала:

Пусть твой возлюбленный познает вечность, где нет ни любви, ни смерти.

— Она умерла? — едва слышно шепчет Элианна.

— Да, — говорю я, — на моих руках. Я хотел умереть с ней. Но Тень решила иначе. Моё сердце заключили в фарфор, в куклу, чтобы я смотрел, как проходят века. Чтобы я помнил.

Она шепчет:

— «Ad vitam aeternam»…

Я поднимаю взгляд.

— Да. До самой вечности. И ты кровь её рода. Еёчерты, её глаза, даже движения — всё то же. Когда ты прикоснулась к шкатулке, проклятие откликнулось.

Элианна дрожит, словно от холода.

— Значит, я… я та, кто должна тебя спасти?

— Или погубить, — тихо отвечаю. — Проклятие не различает любви и смерти. Оно лишь требует равновесия.

Она тянет ко мне руку, не касаясь.

— Я не боюсь.

Я улыбаюсь. Печально. Безнадежно.

— Боишься. Просто ещё не понимаешь, чего именно.

Ветер ударяет в ставни. Где-то в доме замирают часы. Снег за окном превращается в вихрь. А я понимаю, что если останусь дольше — её сердце может не выдержать. Но когда она шепчет моё имя, я всё равно делаю шаг ближе. Потому что проклятия, однажды созданные любовью, не исчезают. Они просто ждут, когда кто-то снова осмелится почувствовать то же самое.

Элианна.

Он говорит тихо — так, будто каждое слово способно разбить воздух между нами. Я слушаю и не могу дышать. В груди всё стянуто, как перед падением.

Лаэн.

Солдат, офицер, мужчина, который сто лет назад был живым и любил. Его голос звучит будто из глубины воды, и я тону в каждом слове.

«Моё сердце заключено в фарфоре.»