Книга Неисправная Анна. Книга 1, страница 126 – Тата Алатова

— Не были, — нижняя губа оттопыривается — презрительно? — Я в те времена и дома-то не жил, скитался с передвижниками по деревушкам.

— А пропажу сабли вашего деда когда обнаружили?

Анна пытается вникнуть в логику этого допроса. Лыков ведет себя так, будто и без Полозова знает все ответы, а спрашивает лишь ради протокола. Он держит подозреваемого всё время в тревоге, не позволяя угадать, каким будет следующий вопрос.

На сей раз Полозов молчит несколько секунд. Выбирает стратегию? Вспоминает?

— Какую саблю? — спрашивает наконец.

— Ту самую, которая висела в зале воинской славы музея Мещерского, — вежливо объясняет Лыков.

— А при чем тут мой дед?

— Ни при чем?

Еще вчера у Лыкова, насколько Анне известно, не было никаких твердых доказательств. Вряд ли они появились за ночь. Единственное, на что приходится рассчитывать, это полозовское признание.

А если они все ошибаются? А если художник ни при чем? А если терзают невиновного?

Ну ведь бывают такие совпадения…

Нет, не бывают. Это было бы чересчур невероятно.

— А лаптями вы где разжились? — участливо интересуется Лыков. — Неужто на Апрашке нашли? Или из Смоленской губернии прихватили, на память?

Полозов вспыхивает, но с мрачным упрямством талдычит:

— Не понимаю вас… Какие еще лапти?

— Те самые, в которые вы покойного Мещерского обрядили. Наверное, сначала грим нанесли — лицо, шея ведь коченеют первыми, часа через два уже и челюсти не разжать. Ноги-руки — позже, к утру. К тому времени покойничек уже ждал своего триумфа в музее, а вы отправились поджигать собственную мастерскую.

— Пожар был случайным…

— Да полноте, Алексей Захарович. Спину ведь на ночь так надорвали, что наутро к доктору Канторовичу, что на Садовой практикует, рванули. Вот, извольте, заключение: жалобы на резкую боль в пояснично-крестцовой области, предположительно вследствие перенапряжения. Назначено: покой, растирание камфарным спиртом, — Лыков подсовывает Полозову бумажку и тянет задумчиво: — С камфарой-то, поди, весь доходный дом провоняли. Лекарство духовитое.

— На пожаре перестарался, мольберты спасая.

— Старались-старались, да не спасли, — хихикает Лыков и снова укалывает с другой стороны: — А грим выбрали дешевый, от Лейнера. Однако нанесли мастерски — в театре руку набили, где декоратором подвизались?

— Какой еще грим? — привычно отбивается Полозов.

— Стало быть, зацепились за ковер, обнаружили гравировку «замысел Берёзова» и отправились прямиком в библиотеку, чтобы выяснить кто это?

— Если вы снова о «Курьезной механике», то книжка просто под руку подвернулась.

— Да что вы говорите!

Его лицо так стремительно меняет окраску — от белого к алому и обратно, — что как бы удар не хватил прямо здесьже. Анна невольно сочувствует художнику: тяжело под таким натиском. Ее сознание будто бы раздваивается. Ей одновременно жалко Полозова, как жалко каждого, кто попадает в полицейские тиски. И в то же время она всё больше убеждается, что перед нею убийца.

Как далеко способна завести месть, отстраненно размышляет она. Испытал ли Полозов хоть толику торжества, свершив задуманное, или страх расплаты не оставил места для других чувств?

Лыков откидывается в кресле, уточняет устало:

— Алексей Захарович, вы бы признались по-хорошему, авось суд зачтет ваше раскаяние.

— Да чего же вы от меня хотите! — едва не кричит Полозов. — Я Мещерского и пальцем не трогал, нашли козла отпущения!