Книга Город, который нас не помнит, страница 7 – Люсия Веденская, Катя Рут

— Эта история опасна, Эмми, — пробормотал он, почти не открывая рта.

— Опасна? Почему?

Он медленно покачал головой.

— Потому что правду иногда хоронят не для того, чтобы забыть, а чтобы кто-то остался жив.

Молчание было почти осязаемым. Казалось, даже лампочка под потолком затихла, перестав потрескивать.

— Джо, — вмешалась Лина, — тебе нужно отдохнуть. Все это слишком…

— Я в порядке, — прервал он ее. — Просто не хочу, чтобы кто-то снова попал туда, куда не сто́ит совать нос. Особенно ты, Эмелия.

Он редко называл ее полным именем. Только когда злился — или когда боялся за нее.

Эмми сделала глоток вина. На вкус оно вдруг стало слишком кислым.

— Но, дед… Если ты сам не расскажешь, я все равно найду. Ты ведь знаешь меня.

Джо усмехнулся. В этой усмешке было все — усталость, нежность и обреченность.

— Именно поэтому я и боюсь.

Он встал, опираясь на руку Марко. И, уходя, бросил через плечо:

— Если хочешь знать — начни с Анжелы. Все началось с нее. И закончилось тоже ею.

Дверь в коридор скрипнула. Тишина снова накрыла стол.

Эмми положила салфетку на тарелку, будто поставила точку в разговоре, который только что начался. Имя «Анжела» отозвалось эхом где-то глубоко внутри — как незнакомая мелодия, услышанная во сне, которую хочется узнать наяву.

— Ну и настроение ты нам задал, пап, — буркнул Марко, когда Джо скрылся в коридоре. — Словно камень в кастрюлю уронил. Даже салат загрустил.

Кто-то хмыкнул. Атмосфера немного оттаяла, но в воздухе по-прежнему витало напряжение, как будто в доме появилась сквозняком старая тайна, о которой предпочитали не вспоминать.

— Он всегда драматизировал, — пожала плечами Лина, ковыряясь в блюде с каперсами. — Помните, как он лет десять назад чуть инфаркт не получил, когда я выбросила бабушкин сервиз?

— Потому что это был не просто сервиз, — оживился Марко. — Это была реликвия! С настоящими сицилийскими маками и ангелами. Он еще говорил, что на нем когда-то подавали кофе Дон Карло.

— Это были чашки с кучей трещин, склеенныенесколько раз, — напомнила Лина. — И одна пахла чесноком. Не вымывалась никак…

— Трещины — это история, — заметила тетя Жанетта с пафосом, как будто процитировала древнюю мудрость. Семья согласно закивала. В этом доме любили наделять вещи смыслом — особенно те, которые давно пора было выбросить.

Жанетта, небрежно налив себе кофе из термоса, который всегда носила с собой, — «в доме никто не умеет варить по-нормальному» — повернулась к Эмми, ловко сменив тему:

— Ты, милая, все одна?

Эмми отвела взгляд. В такие моменты хотелось спрятаться за шторами.

— Да. Все еще одна.

— Ну как же так? Такая красивая, умная... журналистка. — В голосе Жанетты прозвучало «журналистка» как нечто между комплиментом и диагнозом. — Никого на горизонте?

— На горизонте в основном коррупция и бессмысленные пресс-релизы, — отрезала Эмми. — А еще шеф, который считает, что расследования — это для сериалов.

— Может, оно и к лучшему, — философски заметила Лина. — Сейчас столько странных мужчин. Один у меня на работе — представьте! — ходит босиком. По офису. Говорит, «лучше чувствует пространство».

— Возможно, он просто бедный, — добавил Марко. — Или ему кто-то сказал, что таким образом он ближе к земле предков.

Эмми рассмеялась. Смех вышел немного натянутым, но все же теплым. На мгновение комната снова ожила: кто-то наливал вино, кто-то щелкал ложкой по стеклянной миске, дети Лины спорили, можно ли съесть третий кусок пирога, если второй ты «не считал». Все было по-семейному: шумно, сбивчиво, с перебивающими друг друга голосами и легкой суетой.