Книга Пробуждение Оракула, страница 37 – Катерина Пламенная

— Папа, ты самый лучший! — прошептал он, и в его голосе была такая безоговорочная любовь и доверие, что у Анны снова сжалось сердце.

Максим прижал сына к себе, закрыл глаза на секунду, и когда открыл их, то посмотрел на Анну через стол. Его взгляд был полон той самой, глубокой, бездонной нежности, которая всегда заставляла ее таять. И в этот самый миг, несмотря на всю свою боль, ярость и знание страшной правды, Анна на долю секунды усомнилась. А может, она все неправильно поняла? Перевернула с ног на голову? Может, это какая-то ужасная ошибка, чудовищное совпадение? Ведь этот человек, так крепко и нежно держащий их сына, не мог быть абсолютным, законченным монстром. Он любил Егорку. Это она чувствовала наверняка, это нельзя было подделать.

Но потом, как холодный душ, ее окатило воспоминание — строчка из отчета,выжженная в памяти: «Потомство — ключевой дополнительный фактор стабилизации объекта и эффективный рычаг давления на «Сирену» в случае проявления нестабильности или неподчинения». И все сомнения испарились, не оставив и следа. Его любовь к сыну, какой бы настоящей она ни была, была вписана в план. Или, что было еще чудовищнее, она была настоящей, но это ни на йоту не мешало ему использовать ребенка, их общего сына, в своих служебных, бесчеловечных целях. И то, и другое было одинаково ужасно и не простительно.

После торта и вручения подарков Ира и Сашка, немного уставшие, стали собираться. Виктор ушел почти сразу после застолья, сославшись на неотложные дела, как и предупреждал. Наконец, дверь закрылась за последним гостем, и в квартире воцарилась оглушительная, давящая тишина, нарушаемая лишь ровным, безмятежным дыханием спящего Егорки, которого, утомленного и довольного, уложили в кровать после долгого, насыщенного и эмоционального дня.

Анна стояла на кухне, залитой желтым светом люстры, и механически, почти автоматически мыла посуду, расставляя чистые тарелки на сушилке. Она чувствовала его приближение, прежде чем он тихо вошел и снова обнял ее сзади, прижавшись щекой к ее спине. Она замерла, и кусок мыла выскользнул из ее онемевших пальц и с глухим стуком упал в раковину.

— Ну что, выжили, командир? — тихо, с легкой усталостью в голосе спросил он, целуя ее в висок через волосы.

— Да, — ее голос прозвучал хрипло и отдаленно. — Он был счастлив. Это главное. Это единственное, что имеет значение.

— Это главное, — согласился он, и в его голосе прозвучала неподдельная нежность. Он мягко повернул ее к себе, заглянул в глаза. Его взгляд был мягким, уставшим, но невероятно внимательным, изучающим. — А ты? Ты счастлива, Аня?

Вопрос повис в воздухе между ними, налитый ядом, фальшью и невысказанной болью. Она смотрела в его серые, такие знакомые и такие чужие теперь глаза — глаза человека, который построил и затем разрушил ее мир. Глаза человека, которого она все еще, черт возьми, по какому-то извращенному инерцией чувству, любила. И ненавидела себя за эту любовь, эту слабость.

Она подняла руку, медленно, будто против воли, и коснулась его щеки, его легкой, колючей щетины. Жест был внешне нежным, ласковым, но внутри нее все кричало, рвалось и металасьв поисках выхода.

— Конечно, счастлива, — прошептала она, глядя прямо в его глаза, в эту бездну лжи. — У меня есть ты. Есть Егорка. Есть наш дом. Что еще для счастья надо? Больше ничего.