Книга Пробуждение Оракула, страница 40 – Катерина Пламенная

Она глубоко вдохнула, расправила плечи, стряхнув с себя оцепенение, и пошла в гостиную. Она должна была проверить сына. Убедиться, что он спит спокойно, что ему не снятся кошмары. Что он, ее мальчик, в безопасности. Пока.

А потом... потом она начнет свое собственное, тихое расследование. Тени начали сгущаться вокруг нее еще гуще, и теперь она сама должна была научиться двигаться среди них. Невидимой. Бесшумной. Опасной. Тенью среди теней.

Прошла неделя после дня рождения Егорки. Семь дней, которые растянулись для Анны в бесконечную, изматывающую пытку. Она жила как в густом, тягучем кошмаре, где каждое утро начиналось с одного и того же осознания — тяжелого, свинцового, как гиря на сердце, напоминания: все, что ты считала своей жизнью, любовью, счастьем — от начала и до конца являлось тщательно срежиссированной ложью.

Но ее тело, вымуштрованное годами рутины, продолжало функционировать на автомате. Оно выполняло привычные, отточенные до мелочей ритуалы: приготовление завтрака, кормление Егорки, игры с ним в его комнате, залитой утренним солнцем, работа над дизайн-проектами за планшетом, вечерний ужин, разговоры с Максимом о его «работе» и ее «проектах». Но внутри нее была лишь выжженная, звенящая пустота. Она смотрела на мужа и видела не любимого человека, а агента «Вулкана» в его самой успешной ипостаси. Она слушала его рассказы о «совещаниях» и «полевых выходах» и слышала за ними сухие, лаконичные шифровки и служебные отчеты. Она чувствовала его прикосновения, его поцелуи, его объятия и ощущала на своей коже не нежность, а холодную, отточенную расчетливость, часть рабочего алгоритма по поддержанию «стабильности объекта».

Она стала виртуозной, безупречной актрисой. Ее улыбки появлялись ровно в те моменты, когда этого следовало ожидать. Ее забота о Максиме и Егорке была настолько естественной и всеобъемлющей, что могла бы служить учебником для молодых жен. Ее любовь, которую она изображала, была настолько убедительной, что порой, в самые темные минуты одиночества, она и сама почти начинала верить в этот тщательно выстроенный спектакль. Но затем маска падала, и она оставалась наедине со всепоглощающей, рвущей душу на части болью и немой, яростной яростью, не находившей выхода.

Именно в эти минуты отчаяния она и начала вести свой тайный дневник. Не в компьютере или телефоне, которые наверняка были под колпаком, а по-старинке, в старой, потрепанной тетради в синем узорчатом переплете, которую она нашла на самой дальней полке и спрятала на дне ящика с зимними вещами, под стопкой свитеров. Она записывала в нее все. Сны, которые стали возвращаться с пугающей регулярностью — но теперь это были не красивые, тоскливые альтернативы, а обрывочные,тревожные, порой пугающие образы, полные символов, которых она не понимала. Она скрупулезно фиксировала маршруты своих ежедневных прогулок с Егоркой, отмечая в уме, а потом занося в тетрадь номера и марки машин, которые, как ей казалось, встречались им слишком часто. Она записывала странные, на первый взгляд невинные фразы, оброненные Максимом, которые теперь, просвеченные рентгеном нового знания, звучали как закодированные команды или проверочные зонды: «Ты сегодня какая-то задумчивая» (проверка эмоционального состояния), «Тебе не кажется, что пора сменить обстановку?» (тест на лояльность и желание перемен), «Ира звонила, спрашивала, не хочешь ли съездить с ней на шоппинг» (проверка социальных контактов).