Книга Грим, страница 174 – Анастасия Худякова

Она перевела дыхание. Потом посмотрела вниз и потянула к себе его руки, призывая подняться, показывая, что власть ее слабеет и теперь он может вступить в права наравне с ней. И он послушался. Вздохнул и сильнее прижал ее к себе, когда она не сбросила с себя его руки.

– Ты спросил меня, что это, и я ответила – моя человеческая природа, но не потому, что мне хотелось бы снять это с себя как клеймо, как досадный недостаток, но потому, что это мой выбор. Именно он определяет мою природу. И она такая же, как твоя. Ты спросил, ненавижу ли я тебя? Да. Но только потому, что приняла твою строну. Я сказала, что люблю тебя, что не мыслю без тебя жизни, перекроила свою природу под стать твоей, и теперь мы одинаковы. Это мой выбор. И пусть никогда прежде я себя такой не видела, но я та, кто я есть сейчас. – Она тряхнула плечами, и платье, к этому моменту расстегнутое Романом, упало к ее ногам. – И я стою здесь, с тобой, спина к спине, потому что теперь ты – это я. Мы одинаковы, и мы одно целое. Нужно ли еще говорить, чтобы ты понял, что я испытываю к тебе, чтобы узнал, что я знаю? Имеют ли смысл слова, когда общается разум?

Он подхватил ее на руки. Ему хотелось сказать так много, что мог бы проговорить всю ночь, и этого было бы недостаточно. Поэтому он поцеловал ее. Так, как не целовал еще никогда, даже в самую первую ночь, потому что тот поцелуй был молчаливым признанием. Этот – громогласным, оглушительным криком только что помилованного человека, приговоренного к смерти.

Если бы это действительно было так… Роман постарался отбросить эту мысль. Близость разума и тела Теодоры вытеснили все лишнее. Она стерла даже время, потому что когда Роман снова смог размышлять хоть сколько-нибудь связно, лежа на спине и прижимая к себе ее податливое тело, принимающее форму его собственного и совпадающего с ним идеально, была уже глубокая ночь. Он провел ладонью от ее лба к плечам и почувствовал влагу на кончиках пальцев.

– Теодора. – Дыхание, смешанное с шепотом, поцеловало ее рассыпавшиеся волосы. – Почему ты плачешь?

– Я только что приняла новую веру. Это немного больно. Но это пройдет.

Роман поджал губы. Хотел ответить, но осекся. Помолчал, накручивая на руку ее волосы.

– Теодора, ты ведь не обязана…

– Нет, – прервала она решительно, почти грубо. – Никогда так не говори! Я люблю тебя. Я теперь с тобой. А значит, обязана, как обязуются другие перед алтарем. Это примерно то же самое.

– Только куда крепче.

– Да.

Он слушал ее дыхание, глядя в темноту.

– Ты должна знать, что я больше не делаю этого. Скажи, ты знаешь, почему я это делал?

– Я знаю, что все они были плохими людьми.

Помолчав, Теодора приподнялась на локтях так, чтобы видеть лицо Романа, хотя в темноте могла разглядеть только блеск ярких глаз и очертание лица. Оно было очень близко.

– Я никогда ни о чем тебя не спрошу. Я не хочу знать, кем они были и что совершили. Я не хочу знать и того, как это произошло. Я никогда этого не приму и не одобрю, и это ты должен твердо уяснить. Я выбрала твою сторону, но лишь потому, что верю: ты поступаешь так, а не иначе из лучших побуждений, руководствуясь доводами рассудка.

– Это в прошлом, Тео. Все закончилось, я больше никогда так не поступлю!

Он прижал к себе ее голову, уткнувшись в волосы, будто это как-то могло унять боль и горечь, клокотавшую в горле, будто запах духов и теплой кожи мог ее заглушить.