Книга Простите, ректор, но теперь вы тролль!, страница 2 – Лариса Петровичева

Я стояла перед столом экзаменаторов, окаменев от обиды. Латимер был молодым красавцем — темные волнистые волосы, светло-голубые глаза, идеальные черты лица, ну просто девичья погибель! И при всем своем внешнем очаровании он оказался спесивой сволочью.

— Никлас, может, дадим девушке шанс? — спросил второй экзаменатор, беловолосый старичок. — Предыдущие испытания она прошла хорошо.

— В моей академии травников и травниц не будет, — отчеканил Латимер. — У них все равно не хватит ума и дара справиться с учебой, так что пусть даже не начинают.

— Не больно-то и хотелось! — прошипела я и, выходя из аудитории, крепко хлопнула дверью.

Ума у меня не хватит, видите ли. Дар у меня не такой. Да тьфу на вас сто раз, господин ректор!

И вот теперь Латимер рассматривал зелье, которое я фильтровала, и вид у него был такой, словно в аптеке жарили коровью лепешку. Невольно вспомнилось, как студенты, которые иногда заходили в кабачок Колина Корвуса, рассказывали, что у ректора каменное сердце — он ни на шаг не отступает от правил и инструкций, и смягчить его не могут никакие мольбы.

Как он живет вот так, когда на нем будто броня надета?

Впрочем, не имеет значения.Мне с ним не жить, слава Богу.

— Любовное зелье, — брезгливо повторил Латимер. Я закончила фильтровать жидкость и с вызовом ответила, глядя ему в глаза:

— Любовное зелье, да. Создано по государственной лицензии и всем стандартам. Если вам такое нужно, то с вас сорок крон.

Латимер посмотрел так, словно я закатила ему пощечину.

— Бред, — он перевел взгляд на Бонни и спросил: — Гром-пластины для горла есть? Меня продуло в дороге.

Бонни метнулась к стойке с лекарствами от простуды, и в это время случились сразу две вещи.

Я нечаянно перевернула пузырек с настойкой из сладкосердечника. И несколько капель угодили на фильтр с остатками трав.

И Латимер изменился в лице и схватился за грудь.

— Зараза… — пробормотал он, глядя на меня с такой жгучей ненавистью, что становилось страшно. — Сладкосердечник?

Я кивнула. Бонни растерянно замерла с коробкой пластинок от горла в руках. Латимер выхватил из кармана носовой платок, прижал к лицу — пальцы, усеянные серебряными кольцами, тряслись так, словно его громом ударило.

— Да, сладкосердечник, — ответила я. Поставила пузырек ровно, накрыла фильтр чистой салфеткой. — Что не так?

Латимер отпрянул в сторону, по-прежнему прижимая платок к лицу. В его глазах сейчас плескался невыразимый ужас, словно я пролила не несколько капель травяной настойки, а большую бутылку хлебного вина.

— Сладкосердечник с биараном! — пробубнил он. — Вы понимаете, что натворили?

Мы с Бонни переглянулись.

— Кендивар! Есть у вас кендивар?

Кендивар был новым препаратом — создан он был для того, чтобы отменять злонамеренные чары, но я понятия не имела, зачем он понадобился ректору. Никаких злонамеренных чар я не творила.

— Раскупили, — пролепетала Бонни. — Новая партия еще не пришла…

Латимер вздохнул и рухнул на пол без чувств.

Мы с Бонни бросились к нему: каким бы противным ни был ректор, помочь ему — наша первейшая обязанность. Пузырек нюхательной соли под нос, несколько капель настойки цветолома на виски, и вот Латимер зашевелился на полу и открыл глаза.

Увидел меня.

Заорал:

— Отойди! Прочь! Немедля!

Я шарахнулась от него в сторону, не понимая, чем заслужила такие теплые душевные слова.