Книга Среди чудовищ, страница 12 – Джулия Рут

Внутри пустота и гул — он то нарастает, то стихает снова. Я плохо соображаю и почти не запоминаю, что происходит дальше. Кажется, меня куда-то волокут, долго и тщательно моют, выщипывают волосы на теле и оставляют в серой каморке под лестницей. Из пепельного полумрака перед глазами медленно проступают ладони, ярко-розовые после мытья, поднос со сладким хлебом и молоком на полу, а на постели — новое платье и туфли. Бордельной шлюхе не положена обувь, куда ей ходить? Туфли давали только в двух случаях — если находился милосердный и достаточно богатый клиент, чтобы выкупить ее... или положить в ящик вместе с телом, чтобы душа ее "ушла" из публичного дома, где она работала всю свою жизнь. Принесли обувь — значит, обратно ждать уже не будут.

Скользит ладонь по парчовой ткани — в жизни не носила ничего дороже — и натыкается на выпуклость в кармане. Это еще что такое? Сверток?.. С хрустом разворачивается бумага, на колени падает пузырек с прозрачной жидкостью — и записка.

"Пять капель — заснешь крепко. Десять — парализует. Весь пузырек — не проснешься".

Я принюхиваюсь — вербена и жимолость. Только одна проститутка в этом доме носит такие духи и может достать эти капли. Зачем ей это? Подставить меня хочет? Или же... Перед глазами всплывает холеное лицо с голубымиглазами — полное безумия и свирепости.

... Кажется, это было три года назад. Майрин привела с улицы девочку, такую же чернявую как и она сама. Долго выслушивала отповеди хозяйки, чтобы потом заявить — или девочку оставляют, или она первому же клиенту оторвет его причиндалы. Девочку оставили, Майрин возилась с ней словно с родной сестрой... может, не словно. Девочка выросла и начала работать, плохо у нее получалось, и когда к нам в очередной раз наведался канцлер, ее отдали — хозяйка не простила такого непослушания даже самой дорогой своей проститутке. То, что осталось от несчастной, вернули через две недели в закрытом гробу. На похороны я тогда не ходила — лежала с лихорадкой — но поговаривали, будто с Майрин что-то сделалось после них, она стала... другая. Но тень прежней её все еще ходила следом, то и дело выглядывая из глубины опустевших, кукольных глаз.

Я падаю спиной на постель, чуть скрипит и пружинит она, отдавая в воздух облачко сухой пыли. Боги, как умирать не хочется… вот такне хочется. Скорчившись придавленной гусеницей, подношу склянку к глазам — чуть переливается на свету. Тоже не самая ласковая смерть, но уж если выбирать...

Раздается где-то вдалеке гул — снова лес кричит. Звук этот прокатывается над городом, словно вал тяжелых дождевых облаков; надрывный и жуткий, от него просыпаются в колыбелях дети и портится молоко. Говорят, так чудовища воют, когда голодны. Осенью и зимой этот гул слышен чаще, и люди туда почти не ходят — только большими отрядами охотников, с ружьями и собаками. Мысль, зарожденная во мне темнотой и этим звуком, поначалу пугает до гусиной кожи — но лишь поначалу.

Воет и воет вдалеке невидимое чудовище — но мне уже не так страшно.

— Канцлеру не перечь, не переспрашивай, все исполняй сразу же и без разговоров.

— Слушаюсь, госпожа.

Провожать очередную жертву — считай, покойницу — выходит пол нашего дома. Случайные прохожие глазеют на толпу проституток недоуменно, но завидев экипаж с известной эмблемой, тут же ускоряют шаг и отворачиваются. Черный, лакированный, спицы позолочены, внутри обивка из темно-зеленого бархата... многие бы дорого отдали за такой экипаж — и еще дороже бы заплатили, чтобы никогда не садиться именно в этот.