Книга Жена Альфы, страница 4 – Клара Моррис

Он подошёл, коснулся моего плеча. И… отшатнулся. На его лице мелькнуло не разочарование, а растерянность, быстро сменившаяся холодной ясностью.

— Ты дрожишь, — констатировал он. Не вопрос. Диагноз.

— Я… — голос сорвался. Я не могла говорить. Меня ломало изнутри.

— Не надо, — отрезал он, и в его голосе впервые прозвучало что-то, кроме безразличия: раздражённая жалость. — Ложись спать. Это бессмысленно.

Он разделся, лёг на свой край огромной кровати и отвернулся. С тех пор он не прикасался ко мне. Ни в постели, ни вне её. Физическая близость с Альфой его уровня требовала силы, которой у меня не было. Требовала инстинктивного ответа, которого во мне никогда не существовало. Я была не просто бесплодной омегой. Я была биологическим тупиком. Ошибкой природы, которую свели с самым сильным Альфой поколения в насмешку над логикой.

Я открыла шкатулку для украшений. Бриллиантовые серьги, которые надевала в день нашей помолвки. Жемчужное колье от его матери — дар, больше похожий на печать несостоятельности. Ничего своего.

В нижнем ящике комода, под стопкой белья, лежало единственное личное. Старая фотография, снятая на «полароид». Мне лет десять. Я сижу на ступеньках чужого дома, обнявколени. Улыбки нет. Только большие, темные глаза. На обороте детским почерком: «Ничья».

Меня так и звали. Пока не дали новое имя для брака. Ничья. Не дочь альфы. Не омега. Не жена. Ничья.

Я сунула фотографию в карман пальто. Потом взяла с полки несколько старых книг — потрепанные томики, купленные в букинисте еще до замужества. Они пахли пылью и другим, вольным временем. Положила их в небольшую дорожную сумку. Она была кожаная, качественная и совершенно пустая. Как и моя жизнь здесь.

Собирая вещи, я вспоминала. Не о нем. О себе.

Один из визитов врача. Старый бетa, специалист по альфа-омежьим связям, осматривал меня с видом учёного, изучающего бракованный экземпляр.

— Реакция на альфийские феромоны отсутствует. Физическая выносливость на уровне ослабленного человека. Репродуктивная система… в состоянии глубокой спячки, — говорил он Виктору, словно меня не было в комнате. — Союз не может быть консуммирован в полной мере без риска для её жизни. А о потомстве… — Он развёл руками.

Виктор молча кивнул. Его лицо было каменным. В тот день я впервые поняла, что мой брак — это не просто несчастье. Это научно доказанный провал.

Их разговоры, долетавшие до меня.

Голос Анны, жёсткий: «Она не может выполнить единственную функцию, ради которой её терпят! Это делает тебя посмешищем!»

Его голос, ровный, но с подтекстом стали: «Она выполняет другую функцию. Она — живое свидетельство того, что я чту слово отца. Даже если это слово… несовершенно».

Он терпел меня как символ своей несгибаемой воли. Как доказательство, что даже ошибку судьбы он доведёт до конца. А когда символ стал угрозой его власти, символ решили утилизировать.

Сумка наполнялась медленно. Я брала только то, что не было куплено на его деньги. Старую футболку. Затертую тетрадь со стихами. Фотографию. Аптечка. Жалкая горсть банкнот, которую я копила от «карманных» денег. Не жизнь, а пародия на сборы.

Я застегнула молнию. В комнате стало еще пустее. Будто я и не жила здесь вовсе.

Я подошла к окну. Внизу гудели огни чужого мира. Мира, где у меня не было места.