Книга Жена Альфы, страница 5 – Клара Моррис

Рука сжала серебряную подвеску на шее. Мамину. Единственная нить к тому, что было до.

«Слабая. Ломкая. Зачем она?» — шептали в стае.

«Она не выдержит даже прикосновения Альфы».

«Бесполезная».

Я поверила им. Ипотому приняла свой брак как убежище для калеки. Пусть холодное, пусть унизительное, но крыша над головой. Статус, который хоть как-то защищал от ещё большей жестокости мира.

И теперь у меня отнимали и это.

В груди что-то дрогнуло. Не боль. Гнев. Тихий, ржавый, но настоящий.

Почему Я всегда должна быть слабой?

Почему МОЁ тело — это приговор?

Кто решил, что я ничего не стою?

Я застегнула молнию. Звук прозвучал как щелчок — маленький, окончательный. В комнате стало ещё пустее. Будто я и не жила здесь вовсе. Будто эти пять лет были долгим заточением в красивой, беззвучной клетке.

Я подошла к окну. Внизу гудели огни чужого мира. Мира, где у меня не было места.

Рука сжала серебряную подвеску на шее. Мамину. Единственная нить к тому, что было до.

«Слабая. Ломкая. Бесполезная»...

В дверь постучали. Не дождались ответа. Вошёл он.

Виктор стоял на пороге, не снимая пальто. Казалось, он принёс с собой холод улицы. Его взгляд скользнул по сумке, по пустеющим полкам, по мне. Никакой оценки. Просто констатация факта: процесс идёт.

— За тобой заедут в полночь, — его голос был ровным, как линия горизонта. — Возьмёшь один чемодан. Будешь молчать.

Он произнёс это как инструкцию по утилизации. Без злобы. Без сожаления. Это было хуже.

Тишина в комнате стала густой, давящей. Лёд внутри меня треснул, выпустив наружу клубящийся пар какого-то дикого, неоформленного чувства.

— Виктор, мы можем... — голос сорвался, звучал чужим, надтреснутым. Я не знала, что хочу сказать. Мы можем что? Попробовать ещё раз? Поговорить? Пять лет молчания заглушили саму возможность диалога.

Он перебил, даже не повышая тона. Его слова отсекли «мы» на корню.

— Мы — ничто. С сегодняшнего дня тебя для меня не существует. Это не обсуждение. Это известие.

Он развернулся, чтобы уйти. Его спина — широкая, неприступная — была последним, что я видела от него все эти годы. И всегда молчала. Сейчас она говорила громче любого крика: Ты — воздух. Ты — пустота. Ты — конченo.

Но что-то во мне, замороженное и забытое, вдруг дёрнулось. Инстинкт. Жажда не последнего слова, а хотя бы звука. Чтобы он услышал не свою волю, а мой голос. Пусть в последний раз.

— А если... если я не захочу исчезать?

Он остановился. Не обернулся. Его плечи слегка напряглись под тканьюпальто. И он бросил через плечо фразу, которая повисла в воздухе острее и холоднее любого ножа:

— Живи тихо. Или не живи совсем.

Дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком.

Слова ударили в тишину, отозвавшись в ушах металлическим звоном. «Или не живи совсем». Это не было метафорой. В его мире, где он был законом, это была констатация самого вероятного исхода.

И в этот миг всё перевернулось. Страх, обида, ледяная покорность — всё спрессовалось в одну точку. Точку белого, беззвучного гнева. Гнева на него. На себя. На эту комнату. На всю жизнь, которая с самого начала была приговором.

Дом пах одиночеством. Сосной, пылью и тем, как пахнет воздух, когда вокруг ни души. Я поднялась по лестнице, держась за скрипучую перилу, и заперлась в спальне под крышей. Моя новая берлога. Моя новая клетка.