Книга Штормовой десант, страница 76 – Александр Тамоников

Шелестов, одетый в форму сержанта, с повязкой на левом предплечье, прильнул к холодному, покрытому мелкой рябью иллюминатору. Сначала он видел только бесконечную пелену облаков, разорванную в клочья весенним ветром. Самолет будто плыл по вате, залитой снизу светом заходящего солнца. Но вот клочья стали редеть, и земля показалась сквозь них, как сквозь разорванную марлю. И он замер, забыв о напряжении последних недель, о трех молчаливых смершевцах, которые делали вид, что спят, прижимая ногой к ножке кресла свои бесценные вещмешки.

Земля горела. Шелестову показалось, что это тысячи, десятки тысяч костров. Но это были не пожары войны — это был праздничный, ликующий свет победы. Москва салютовала. Каждый разрыв в небе, еще светлом на западе, озарял изнутри клубящийся дым — алый, багряный, золотой. Казалось, гигантская кузница раскинулась под крылом самолета. Вспышки озаряли небосклон, и время от времени на его багровом фоне чернели силуэты высоких зданий, вспыхивали отраженным огнем золотые купола церквей, а еще дальше— рубиновые звезды Кремля.

Самолет повернул, и Москва осталась справа. Наверное, транспортник будут сажать в Тушино, понял Шелестов. И вот крылатая машина пошла на снижение, и картина стала еще яснее, еще прекраснее. Теперь были видны не просто вспышки, а целые веера огней, взмывающие в небо и рассыпающиеся дождем из рубинов и изумрудов. С земли доносился приглушенный, почти не слышный за грохотом моторов,но ощущаемый всем существом гул. Гул города-победителя. Гул ликования, сдерживаемого четыре года и наконец вырвавшегося на свободу. Шелестов чувствовал, как что-то горячее и тугое подкатывает к горлу. Он понимал, что чувствуют люди, ждавшие победы четыре года, что чувствовали солдаты, которые четыре года тянули эту лямку службы на этой страшной войне.

Он смотрел на этот праздничный салют и думал не о себе. Он видел в каждом разрыве снаряда лицо связиста Петьки, который в 1942 году навсегда остался в белорусском лесу, прикрывая их отход. Видел умные, усталые глаза радистки Кати, которая была придана группе в 1943 году для выполнения задания. Где она сейчас? Наверное, в штабе, строчит отчеты. Он видел десятки, сотни других лиц — тех, кто не долетел, не дошел, не дожил.

И этот салют был для них. Для всех. Это был салют в честь тех, кто остался там, в польской апрельской грязи, в немецких застенках, в безымянных могилах. В честь тех, кто выжил, чтобы увидеть этот свет.

Чувство было странным и горьким. Глубокое, всепоглощающее облегчение. Не личное, а общее. Как будто вся страна и он вместе с ней наконец-то смогли выдохнуть после долгой, страшной задержки дыхания. И при этом выдохе он чувствовал и радость, и скорбь, и гордость, и усталость такую, что хотелось рухнуть и не двигаться сутками. Он чувствовал себя частью чего-то огромного, великого и непобедимого. Он, подполковник Шелестов, в потертой сержантской гимнастерке, с фальшивыми документами и настоящей кровью на рукаве, был крошечным винтиком в этой гигантской машине, которая вот-вот дойдет до Берлина. И сейчас эта машина громила врага в его логове, а здесь, в сердце Родины, праздновала очередную победу. И его работа, риск, страх, потери — все это было нужно для того, чтобы этот огненный цветок расцвел над Москвой.