Книга Молчание греха, страница 161 – Такэси Сиота

– Но я слышал, что вы близки к господину Симуре…

– Кто это сказал? Ничего подобного. Господин Симура никогда не был в этом доме и ничего мне не дарил.

Тем не менее Амати и его жена оставались на коленях, не шевелясь. Семидесятиоднолетний художник западного стиля отбросил свою гордость перед семидесятиоднолетним японским художником, как собака ложится на спину в драке, признавая свое поражение.

Такахико совершенно потерял дар речи, и ему ничего не оставалось, кроме как стоять без движения. Он с отчаянием наблюдал, до чего можно дойти, не имея ни стыда ни совести.

– Господин Амати, я бы не хотел, чтобы это видели соседи.

– Хорошо, мы уходим; только, пожалуйста, примите это дайгиндзё. У меня действительно нет никаких других намерений.

Амати опять попытался передать коробку с сакэ, но Хорин снова покачал головой.

– Ну ладно, всего доброго, – холодно попрощалась жена Хорина и направилась в глубь гаража.

Мужчины были поражены таким неожиданным поворотом дела, и только на губах жены Амати заиграла неприятная улыбка. Уход женщины поставил блестящую точку, как взмах японского меча.

– Я, пожалуй, тоже попрощаюсь. Извините, господин Амати.

Хорин поспешил за женой, и за их спинами медленно опустились электрические жалюзи, словно занавес в конце спектакля.

Амати еще немного постоял на коленях, а потом резко, как актер, услышавший команду «снято», переключился и встал на ноги, бросив жене: «Симуры здесь не было».

– Да, тяжело с этими киотцами, – сказала она в ответ, вставая рядом с мужем и отряхивая песок с колен.

Такахико тяжело было именно с этими двоими. Он смотрел на спины пары, направляющейся к машине, и думал о нелепости всего происходящего. Амати забросил кисти и каждый день занимается только избирательной кампанией.

Он чувствовал, что насмешка, прозвучавшая в голосе жены Хорина, когда она сказала: «Ну ладно, всего доброго», была адресована и ему. Амати с женой свернули за угол и исчезли из виду. Такахико терзало бездонное, мутное чувство тревоги.

4

Наступил сентябрь, но цикады оставались верны себе. Даже по воскресеньям этот будильник громко звенел с самого утра. Его раздражала вспотевшая за ночь шея, и он решил встать.

– О, ты уже проснулся?

Юми, читавшая журнал в гостиной с татами, озорно улыбнулась. Она, казалось, хотела посмеяться над своим похмельным мужем.

Пока он сидел на подушке, скрестив ноги, Юми поставила на стол мисо-суп с ракушками. Глоток принес облегчение, и одного этого хватило, чтобы почувствовать себя немного лучше. Такахико неважно переносил алкоголь. Жена всегда готовила ему мисо на следующее утро после вечеринок.

– Ну, вот я и вернулся к жизни… Спасибо.

Он рассеянно смотрел телевизор в своей комнате с кондиционером, когда Юми вошла в гостиную с большой корзиной. Они вдвоем начали складывать выстиранное белье. Супруги никак особо не договаривались, что Такахико складывает полотенца, а Юми – одежду. Это просто как-то само собой сложилось в их повседневной жизни. У них много такого вошло в привычку естественным образом. Кто моет посуду и кто ее вытирает, кто убирает кухню и кто чистит ванну и туалет, кто покупает лампочки и кто их меняет и ремонтирует мебель – они ни о чем не договаривались, просто жили, помогая друг другу.

Глядя на спокойно складывающую белье Юми, Такахико втайне думал, какая она милая. Злится ли она, смотря выпуск новостей, смеется ли, читая мангу, расстраивается ли, что разбила тарелку, или спит, потому что устала, – Юми всегда была само совершенство.