Книга Всегда подавать холодным, страница 41 – Макс Гаврилов

Сегодня играли в стуколку[8]и штосс. Вечер, с его скоротечными петербургскими сумерками, очень скоро угас, лакеи зажгли свечи в огромных бронзовых канделябрах, и длинные тени наполнили обе комнаты. В штосс жребий выпал банковать хозяину. Являясь страстным игроком, граф часто неоправданно рисковал, проигрывая иногда чувствительные для кошелька суммы денег, но непременно оставался в прекрасном расположении духа, был весел и искренне гостеприимен. Сдавали на четверых. Вяземский, граф Штейн, его давний приятель и отставной конногвардеец, уланский подполковник Васильчиков и поручик драгунского полка Питковский, которого граф видел впервые.

Вяземский, посвятивший жизнь гражданской службе, имел чин коллежского советника и за свои сорок девять лет так и не увидел войны, прокатившейся по полям Европы. Он с интересом разглядывал лицо поручика, сидящего напротив. Такой молодой и так много, по всей видимости, переживший. Сколько ему? Едва ли тридцать. Глаза дьявольские! Колючая и насмешливая бездна! Уверенность и решимость. Русые волосы, еще не тронутые пеплом седины, красивое скуластое лицо скифа и тонкий, ужасающий шрам через всю щеку, уходящий к виску. Борозда смерти на поле бушующей жизни! Как многое им пришлось пережить за такую недолгую жизнь! Граф медленно перемешал колоду.

– Картечь. – Питковский усмехнулся и посмотрел на графа.

– Что, простите? – Вяземский машинально остановил пальцы.

– Вы так внимательно меня разглядываете, что я решил ответить на ваш немой вопрос, граф. Картечь. Это она изуродовала мне лицо.

– Но-о-о…

– Не удивляйтесь, все спрашивают, и я уже к этому привык, – вновь усмехнулся поручик, перемешивая свою колоду. – Какова минимальная ставка, граф? – Он кивнул на груду ассигнаций, лежащих перед Вяземским на столе.

– Предлагаю начать с пятидесяти, – проговорил Штейн, – если, конечно, банкир не против.

– Я не против, Владимир Осипович. – Вяземский наконец отвлекся от своих мыслей. – Вы первый понтируете. Режьте.

– Ставлю двести.

– Сто. – Васильчиков расстегнул ворот мундира и откинулся на спинку стула.

– Триста пятьдесят. – Карта Питковского легла на сукно.

Штейн переломил свою колоду напополам и вынул карту. Не переворачивая рубашки, срезал колоду банкира и положил свою карту на стол.

– Что ж, посмотрим на первый абцуг![9]– Вяземский по-ребячески потер руки и сдвинул верхнюю карту.

Лбом оказалась восьмерка треф, соником – пиковый король. Питковский заметил, как волнительная судорога пробежала по лицу Штейна. Он открыл свою карту. Крестовый туз. У Васильчикова выпала девятка, у Питковского – тройка.

– Второй абцуг, – проговорил Вяземский и, убрав пару, сдвинул вновь. Выпало два туза.

– Плие![10]

– Черт! – прикрыл глаза Штейн.

– Первый выигрыш вечера, господа! – рассмеялся Вяземский. – Принеси шампанского, Федя!

Подали игристое.

– Третий! – Открылась тройка и валет. – Извините, поручик, но сегодня мне везет, – расплылся в улыбке Вяземский.

В восьмом абцуге Вяземский проиграл на девятках сто рублей. Через три часа удача напрочь отвернулась от Питковского и Васильчикова, Вяземский оставался в небольшом выигрыше, Штейну между тем везло несказанно, и теперь перед ним лежала целая куча ассигнаций. Глаза его бегали и горели алчностью, он то и дело суетливо опрокидывал мадеру и, казалось, боялся отойти от стола, чтобы не спугнуть удобно устроившуюся у него на плече фортуну. Васильчиков, проигравший уже двенадцать тысяч, был словно отлит из бронзы, почти не пил, имел скучающий вид и метал с отстраненностью, редко вставляя незначительные фразы и задумчиво подкручивая усы. Он практически не пил вина, и казалось, что происходящее его нисколько не волнует. Вяземский же, напротив, болтал без умолку и был уже изрядно пьян. Граф играл давно, часто и помногу проигрывал, лихо рисковал, и его страсть игрока за несколько последних лет уже лишила его четырех имений. Случались и крупные выигрыши, которые он с такой же легкостью вновь просаживал за карточным столом. Один лишь Питковский, проиграв почти все деньги, казалось, был растерян, и его уверенность сменилась тревогой, холодный взгляд стал бегающим и нервным, шрам на его лице побелел, и время от времени щека подергивалась судорогой.