Книга Всегда подавать холодным, страница 76 – Макс Гаврилов

– Зеркальный фонарь. – Голос Кулибина был мрачен. – Я придумал его для использования на морских кораблях, маяках… он мог бы освещать улицы… Знаете, граф, где он нашел недолгое применение?

Извольский молчал.

– Развлечения при дворе. Иллюминация и фейерверки. А еще несколько уменьшенных копий я изготовил для карет петербургской знати… – Он устало улыбнулся. – Знаете, господа, что-то я сегодня устал, пожалуй, чаю уже не буду, завтра рано подниматься, да и дорога предстоит дальняя, позвольте откланяться!

– Я провожу Ивана Петровича. Граф, чай сейчас подадут, простите меня, нам необходимо с ним закончить кое-какие дела. Комната для вас готова, Авдей покажет. Завтра с утра я буду полностью к вашим услугам! – Ахте широко улыбнулся и кивнул на прощанье.

Извольский также отдал поклон и остался один.

Луч от Кулибинского фонаря по-прежнему освещал двор. Вся суть исполинского, неповоротливого и такого неразумно устроенного государства предстала перед Извольским сегодняшним вечером. Простой мужик из мещанского сословия, всю свою жизнь работающий над тем, чтобы двигать вперед многие сферы жизни общества, с одной стороны, – и закостенелые в своей реакционности министерства, ведомства, департаменты и присутствия. Пристав Выхин, рискующий каждый день жизнью, борющийся сейчас за эту самую жизнь где-то в госпитале в Петербурге, и ротмистр Ревицкий, франт, никчемный карьерист и сплетник, проводящий, вероятно, этот вечер за картами и шампанским. Свет и тьма. Гордость империи и струпья проказы на теле общества. С одной стороны – война, грохот орудий и смерть лучших из лучших, самопожертвование и подлинное товарищество, мичман Лузин, потерявший при попадании турецкого ядра руку и уцелевшей рукой тушивший пожар в крюйт-камере[34], с другой – адъютант адмирала Сенявина, штабс-капитан Фогель, видевший взрывы только на фейерверках по случаю праздников в Петербурге. Лузин умер от ожогов спустя три дня, оставив в деревне под Витебском двух малых детишек и вдову, а Фогель получил орден Владимира с мечами и повышение в чине за бой, в котором не участвовал.

И все же война очищала. Освобождала сознание человека от второстепенного, наносного и ненастоящего. Вообще животная, совершенно низменная потребность вываляться в самой жуткой грязи живет в каждом русском человеке. Шагнуть за грань, свеситься с обрыва, заглянуть в самую жуткую тьму… В такие минуты хочется переспать с самой грязной шлюхой, съесть что-нибудь кошмарное, рискнуть всем, что у тебя есть, или совершить что-либо невообразимо подлое. Для чего же? Только для того, чтобы, оттолкнувшись от этого персонального нравственного дна, начать возвышение над самим собой, вновь начать ценить то хорошее, что тебя окружает, питать лучшие помыслы в своей голове, бурно возводить из руин новую цитадель. Таков русский человек. Вся история империи – это не медленное и поступательное накапливание ценностей, а постоянные бешеные рывки из стороны в сторону, с обрушением одних, кажущихся рудиментарными устоев и воздвижением новых. Извольский не раз наблюдал подобное за время службы. В этом смысле война и является тем самым дном, от которого непременно должно оттолкнуться русское общество, чтобы, подобно Фениксу, возродиться и дать толчок собственному развитию.