Книга Последняя граница, страница 120 – Алистер Маклин

На другой день, утром, в половине седьмого, они добрались до штаб-квартиры Янчи. Она находилась в сельской местности, километрах в пятнадцати от австрийской границы. Добрались они, проехав четырнадцать часов подряд по замерзшим, заснеженным дорогам Венгрии со средней скоростью сильно меньше тридцати километров в час. Это были четырнадцать часов самого холодного, лишенного всех удобств, самого утомительного путешествия, которое Рейнольдс когда-либо совершал в своей жизни. Но все же они добрались, и, несмотря на холод, голод, усталость и бессонные часы, добрались в прекрасном расположении духа, их душевный подъем превозмогал все их невзгоды. Так чувствовали себя все, кроме Графа, который, сначала бурно радовался благополучному исходу дела и тому, что все целы и невредимы, но с наступлением долгой ночи снова впал в свое обычное состояние – отстраненности и мрачного цинизма.

За эту ночь они преодолели ровно четыреста бесконечных, изнурительных километров, и Граф все эти километры был за рулем, только два раза остановившись для заправки. Сонных, не расположенных к каким-либо действиям работников бензоколонок он будил двойной угрозой – формой и голосом. Когда печать изнеможения уж слишком явно проступала на лице Графа, Рейнольдс готов был предложить ему поменяться местами, но всякий раз на помощь приходил здравый смысл, и он не делал этого: во время той, первой поездки в черном «мерседесе» Рейнольдс имел возможность убедиться, что Граф – водитель от Бога, и благополучно добраться до места назначения по этим занесенным снегом коварным дорогам было важнее, чем дать Графу отдохнуть. И большую часть ночи Рейнольдс сидел, дремал и смотрел на него, как и Казак, сидевший рядом. Оба они ехали в относительно теплой кабине по одной и той же причине – чтобы оттаять. Казаку пришлось даже гораздо хуже, чем Рейнольдсу, и понятно почему: всю вторую половину пути между Сексардом и Печем – почти тридцать километров – он просидел, как на насесте, снаружи между крылом и капотом грузовика, очищая для Графа лобовое стекло от слепящего снега. С этого крыла, как с трибуны, он и наблюдал за путешествием Рейнольдса по крышам вагонов, граничащим с самоубийством, и теперь, глядя на Рейнольдса, он не хмурился – на лице его было лишь выражение какого-то благоговейного удивления.

Прямая дорога от Печа до дома Янчи составила бы чуть меньше половины того расстояния, которое они проехали, но и Янчи, и Граф были убеждены, что поездка по этому маршруту могла закончиться только одним – поимкой и отправкой в лагерь. Восьмидесятикилометровая полоса озера Балатон перекрывала большинство путей к австрийской границе на западе, и оба были уверены, что между его южной оконечностью и югославской границей ни одна даже самая незаметная дорога не останется без наблюдения. За другими маршрутами на запад – между северной оконечностью Балатона и Будапештом, – возможно, следили, а возможно, и нет, но они не стали рисковать. Они проехали двести километров на север, обогнули северные окраины столицы, а затем направились по главному шоссе в Австрию и, подъезжая к Гьёру, свернули на юго-запад.

Таким образом, дорога в четыреста километров заняла у них четырнадцать часов, и к месту назначения они добрались холодными, голодными и измотанными. Но когда они оказались в безопасности и под домашним кровом, все это слетело с них, словно легкая накидка, ну а после того, как Янчи с Казаком развели в печи жаркий огонь, Шандор приготовил еду, от которой исходил чудный запах, а Граф достал из своих запасов, более чем достаточных, бутылку барацка, их облегчение от благополучного прибытия и ликование по поводу того, что они сумели так переиграть дэгэбэшников, вылились в разговоры, смех и снова в разговоры, и, когда они поели теплого и выпили графского барацка, возвращающего жизнь замерзшим телам и конечностям, все мысли об усталости и сне были забыты. Время выспаться еще будет, у них весь день впереди, чтобы поспать: раньше полуночи Янчи не собирался предпринимать попытку пересечь границу.