Книга Последняя граница, страница 122 – Алистер Маклин

– Поздно, – так же сухо остановил его Граф.

– Он просто хочет сказать, что коммунизм за пределами своей родины сам по себе терпит крах, – поспешил пояснить Янчи. – Вам не нужно останавливать его распространение, доктор Дженнингс, – оно уже остановлено. То есть он кое-где прививается, но только в ограниченных масштабах, и то лишь среди примитивных народов вроде монголов, которые покупаются на красивые фразы и еще более красивые обещания, но с нами, с венграми, чехами, поляками, другими народами – в любой стране, где люди политически более развиты, чем русские, такая штука не проходит. Возьмем эту страну – кому здесь задурили голову больше всего?

– Надо полагать, молодежи. – Дженнингс с трудом сдерживал нетерпение. – Как всегда.

– Молодежи, – кивнул Янчи. – И изнеженным баловням коммунизма – писателям, интеллектуалам, обожаемым рабочим тяжелой промышленности. А кто возглавил здесь восстание против русских? Те же самые люди – молодежь, интеллектуалы и рабочие. То, что я считаю это восстание бесполезным и несвоевременным, не имеет к этому никакого отношения. Дело в том, что коммунизм потерпел полное фиаско именно среди тех, среди кого у него было больше всего шансов преуспеть – если он вообще мог преуспеть.

– Видели бы вы церкви в моей стране, – пробормотал Граф. – Каждое воскресенье в них проходят многолюдные службы, полно детей. Если бы вы это увидели, то не беспокоились бы так сильно о коммунизме, профессор. На самом деле, – сухо добавил он, – единственное, что может сравниться с провалом коммунизма у нас, – это его поразительная популярность в таких странах, как Италия и Франция, которые никогда в жизни не видели ничего подобного. – Он с явным отвращением показал на форму, в которую был одет, и печально покачал головой. – Человеческая природа – удивительная вещь.

– Тогда что мне, черт возьми, делать? – с чувством спросил Дженнингс. – Забыть всю эту чертовщину?

– Нет. – Янчи устало покачал головой. – Это последнее, чего я хотел бы от вас, последнее, чего я хотел бы от кого бы то ни было, – возможно, есть более тяжкое преступление, более страшный грех, чем равнодушие, но я не знаю, что это может быть. Нет, доктор Дженнингс, мне хотелось бы, чтобы, вернувшись домой, вы сказали своему народу, что у каждого из нас здесь, в Центральной Европе, есть только одна маленькая жизнь, а время уходит. Скажите им, что нам хотелось бы хоть раз вдохнуть сладкий воздух свободы, прежде чем нас не станет. Скажите, что мы ждем уже семнадцать долгих лет и надежда может умереть. Скажите им, что мы не хотим, чтобы наши дети и дети наших детей шли по бесконечной темной дороге рабства и никогда не увидели света в конце. Скажите им, что нам не нужно много – нам нужен лишь мир, зеленые поля, церковные колокола и беззаботные дети, которые играли бы на солнце, и чтобы не было страха, не было нужды и гаданий о том, какие черные тучи непременно принесет завтрашний день.

Янчи подался вперед на стуле, позабыв о стакане. Его усталое морщинистое лицо под копной седых волос, окрашиваемое в красноватый цвет мерцающим пламенем печки, было серьезным и напряженным – таким его Рейнольдс еще не видел.

– Скажите им, скажите вашим людям у себя на родине, что наши жизни и жизни следующих поколений в их руках. Скажите, что в конечном счете на этой земле только одно имеет значение – мир на этой самой земле. И скажите им, что эта земля очень маленькая и с каждым годом становится все меньше и меньше, но что нам всем приходится жить на ней вместе, что мы должны жить на ней вместе.