Онлайн книга «Последняя граница»
|
О себе Янчи не говорил вообще, а о своей организации и о том, как она работает, – только когда это было необходимо. Единственным конкретным фактом, который Рейнольдс узнал за этот вечер, было то, что их штаб-квартира находится не здесь, а на ферме, расположенной в холмистой местности между Сомбатхеем и Нойзидлер-Зе, недалеко от австрийской границы – единственной границы, представлявшей интерес для подавляющего большинства бежавших на Запад. Говорил он о людях, о сотнях людей, которым он, Граф и Шандор помогли спастись, об их надеждах и страхах и об ужасах, творящихся на нашей планете. Он говорил о мире, о том, чего он хочет для всех людей, о своей убежденности в том, что этот мир в конце концов наступит, если хотя бы один хороший человек из тысячи будет прилагать для этого усилия, говорил, что глупо думать, будто на свете есть что-то еще, за что стоит бороться, – даже полный покой можно обрести только после достижения этой цели. Он говорил о коммунистах и некоммунистах, о различиях между ними, существовавших только в головах людей, о нетерпимости и бесконечной ограниченности умов, не сомневающихся в том, что все люди обязательно отличаются друг от друга в силу своего происхождения и убеждений, веры и религии и что Бог, сказавший, что каждый человек – брат любому другому человеку, на самом деле очень плохо разбирается в таких вопросах. Он говорил о трагедии представителей различных вероисповеданий, которые точно знают, что только их путь – правильный, о религиозных сектах, узурпировавших врата рая, о трагедии его собственного, русского народа, который рад позволить другим заниматься этим, потому что никаких врат якобы все равно нет. Янчи переходил от одной темы к другой, при этом он не спорил, и от собственного народа перешел к своей юности, проведенной среди него. Поначалу этот переход мог показаться бессмысленным, нелогичным, но непоследовательность Янчи имела под собой определенную цель: почти все, что он делал, говорил или думал, было направлено на то, чтобы укрепить, упрочить как в себе, так и в тех, кто его слушал, свою веру в единство человечества, граничащую с одержимостью. Рассказ о его детстве и юности, прошедших на родине, мог быть рассказом человека любого вероисповедания, с нежной ностальгией вспоминающего о самом счастливом времени, проведенном на счастливой земле. Нарисованная им картина Украины, возможно, была проникнута сентиментальным чувством к тому, что безвозвратно потеряно, но Рейнольдсу она показалась правдивой: грусть воспоминаний о былых радостных днях, отражающаяся в этих усталых кротких глазах, не могла быть порождена самообманом, пусть даже неосознанным. Янчи не забывал о тяготах жизни, о долгих часах работы в поле, о голоде, нападающем время от времени на народ, о палящем летнем зное и лютом холоде, когда сибирский ветер долетал до степей. Но по преимуществу это была картина счастливой земли, золотой земли, не тронутой ни страхом, ни репрессиями, картина далеких горизонтов, где золотистые пшеничные колосья покачиваются на фоне туманящейся дали и закатного солнца, картина смеха, песен и танцев, троек, звенящих бубенцами и везущих людей в меховых шубах под звездным морозным небом, парохода, тихо плывущего по Днепру в теплую летнюю ночь, и мягкой музыки, замирающей над водой. И вот в ту минуту, когда Янчи с грустью говорил о ночных запахах жимолости и пшеницы, жасмина и свежескошенного сена, доносящихся из-за реки, Юля быстро поднялась на ноги, пробормотала что-то про кофе и поспешила выйти. Рейнольдс успел лишь мельком увидеть ее лицо – в ее глазах стояли слезы. |