Книга Последняя граница, страница 80 – Алистер Маклин

– Кто-нибудь скажет мне, что такого я сделал? Ваш юный друг только что пытался испепелить меня одной лишь силой воли.

Он смотрел на Янчи, но тот был занят раскуриванием своей трубки, которая все никак не раскуривалась. Шандор уставился на огонь, по-видимому погрузившись в свои мысли. Наконец последовало объяснение. Заговорила Юля, и в ее голосе прозвучали раздражение и досада – это было настолько не похоже на нее, что Рейнольдс вскинул удивленные глаза.

– Ну что ж, если эти два труса не хотят вам рассказать, то, наверное, придется рассказать мне. Единственное, что Казака в вас раздражает, – это сам факт вашего здесь присутствия. Видите ли, он… в общем, он вообразил, что влюблен в меня – в меня, которая на шесть лет его старше.

– Ну, что такое шесть лет? – рассудительно начал Рейнольдс. – Если вы…

– Да помолчите же вы! Однажды вечером он нашел оставленную Графом бутылку с остатками сливовицы и все мне рассказал. Я удивилась и смутилась, но он такой милый мальчик, и мне хотелось быть доброй, ну, и я, как дура, сказала что-то про то, что надо подождать, пока он вырастет. Он был в ярости…

Рейнольдс наморщил лоб:

– А как все это…

– Как же вы непонятливы! Он думает, что вы… в общем, что вы ему соперник в борьбе за мое расположение!

– Пусть победит сильнейший, – торжественно произнес Рейнольдс.

Янчи поперхнулся, затягиваясь трубкой, Шандор закрыл лицо массивной ладонью, и каменное молчание сидящих во главе стола заставило Рейнольдса подумать, что ему тоже лучше посмотреть куда-нибудь в сторону. Но молчание затянулось, он почувствовал, что нужно в конце концов поднять взгляд, и когда он его поднял, то не обнаружил ни гнева, ни краски замешательства, которых ожидал, а увидел спокойную Юлю, поддерживающую подбородок рукой и задумчиво глядящую на него – возможно, с едва заметной насмешкой, вызвавшей у него смутное беспокойство. Уже не в первый раз ему пришлось напомнить себе, что недооценивать дочь такого человека, как Янчи, может быть в высшей степени глупо.

Наконец она поднялась, чтобы убрать посуду, и Рейнольдс повернулся к Янчи:

– Я так понимаю, это мы слышали, как отъезжает Казак. И куда же он отправился?

– В Будапешт. У него назначена на окраине города встреча с Графом.

– Что? На большом мощном мотоцикле, который слышно за много миль, да еще в одежде, которую видно примерно с такого же расстояния?

– Мотоцикл небольшой – Казак некоторое время назад снял глушитель, потому что не всем было слышно, как он подъезжает… Он очень юн и потому тщеславен. Но рев мотоцикла и яркая одежда – его самая надежная защита. Он настолько заметен, что никому и в голову не придет его заподозрить.

– Как долго он проездит?

– По хорошим дорогам доедет туда и обратно чуть больше чем за полчаса – мы всего в пятнадцати километрах от города. Но сегодня… – Янчи подумал. – Может быть, часа полтора.

На самом деле поездка заняла два часа – два самых незабываемых часа в жизни Рейнольдса. Почти все время говорил Янчи, и Рейнольдс слушал его с вниманием человека, понимающего, что ему предоставлена редкая привилегия, которая, возможно, никогда больше не выпадет на его долю. Рейнольдс догадывался, что такая откровенность – нечастое состояние у этого человека, пожалуй самого замечательного, самого необыкновенного из всех, кого Рейнольдсу довелось встретить за всю свою пеструю, полную опасностей жизнь, так что все остальные, за исключением разве что альтер-эго Янчи, Графа, казались малозначительными личностями. И Юля два часа подряд просидела на подушке рядом с ним. Обычное озорное, смешливое выражение ее глаз исчезло, словно его никогда и не было, она стала серьезной и неулыбчивой – до этого момента Рейнольдс не мог себе ее такой представить. Все эти два часа взор девушки если и отрывался от лица Янчи, то лишь для того, чтобы опуститься на его покрытые шрамами, искалеченные руки, а потом снова устремиться на его лицо. У нее, как и у Рейнольдса, как будто тоже было иррациональное предчувствие, что такой возможности больше никогда не представится, как будто она хотела во всех подробностях запомнить лицо и руки отца, чтобы никогда их не забыть, и Рейнольдс, вспомнив странный, полный обреченности взгляд ее глаз, когда они сидели в грузовике прошлой ночью, почувствовал, как откуда-то вдруг словно повеяло холодом. Ему стоило почти физических усилий избавиться от этого ненормального чувства, выбросить из головы то, что, как он знал, могло быть лишь первыми признаками нарождающегося суеверного бреда.