Книга Убийство перед вечерней, страница 37 – Ричард Коулз

В церкви никого не было. Энтони, переводя дух, сел на одну из задних скамей – ту, которую планировалось убрать в случае обустройства туалета. Насколько иначе, подумал он, выглядела бы церковь во время службы, если бы он смотрел поверх голов прихожан, по которым даже сзади можно было понять, о чем они думают, а впереди в алтарной арке скрывался бы алтарь, где совершается великое и святое таинство. С того места, где сидел Энтони, резные навершия скамей, украшенные изображениями маков и роз, напоминали головы прихожан, молчаливо застывших у прохода. Навершия были хоть и не одинаковые, но очень похожие, и если в самом деле одни скамьи были изготовлены в XV веке, а другие – в Викторианскую эпоху, то различить их мог бы только специалист.

Энтони взял подушку, на которой почему-то был вышит бордер-колли, сунул ее под колени и наклонился вперед в молитвенной позе, положив руки на подставку для книг и упершись подбородком в скамью перед собой. Он сосредоточенно прищурился.

Стэниланды вышли из оранжереи, где жарились весь день, с жестянками, полными денег от продажи чая. Сестры Шерман прошлись по всему дому от подвалов до чердаков, поправили ковры, затворили ставни, разгладили ковровые дорожки на лестницах, и дом, еще недавно полный народа – как и подобало такому огромному зданию, – вернулся в свое повседневное, пустое и спокойное состояние. К четверти восьмого там оставались только Дэниел, Маргарет и миссис Шорли, экономка: нужно было еще раз проверить парадные комнаты и включить сигнализацию.

– Все прошло превосходно, правда, ректор? – спросила миссис Портеус.

– Да. А завтра будет еще лучше.

На следующий день было воскресенье, и из уважения к «дню субботнему» [64]дом и усадебную территорию планировалось открыть для посещения только после полудня. Церковь должна была весь день стоять открытой: после утренней литургии туда непременно хлынет поток гостей, решивших прогуляться четверть мили по парку и осмотреть местные сокровища. Дэниел замечал про себя, что год от года посетители все чаще вели себя как туристы, а не как паломники: каждый раз приходилось все подробнее объяснять, что такое Воскресение мертвых и Жизнь Вечная, а бытовое благочестие стало выходить у людей из привычки. Посетители беззастенчиво болтали, сидели на скамьях с термосами чая и банками кока-колы, свободно заходили в алтарь. Кто-то даже выбросил окурок в каменную чашу для священнических омовений. Все это страшно раздражало Энтони Боунесса, и порой он реагировал на неподобающее поведение чересчур резко. Дэниел просил его так не делать, не потому, что его самого не огорчало, когда люди легкомысленно относились к святыне, а потому, что он понимал: они просто-напросто не знают, что происходит в церкви, а раз не знают, то и не хотят никого задеть. Если натянуть постную мину и пуститься в нравоучения, они лишь почувствуют себя неуютно, а то и обидятся. А Дэниел был твердо убежден: в первый и, возможно, последний раз в жизни зайдя в церковь, человек должен себя чувствовать вовсе не так.

Он попрощался с Маргарет Портеус и через парк направился к дому, где его должен был ждать Тео. Брат весь день наблюдал за происходящим, и, без сомнения, у него накопились вопросы, которые он задаст за ужином (или, как надеялся Дэниел, за легким перекусом: он по долгу службы уже съел полтора фунта пирога с финиками и грецкими орехами).