Книга Убийство перед вечерней, страница 38 – Ричард Коулз

Но Тео дома не оказалось. Он позвонил Одри и сообщил, что съест пирог и выпьет пинту пива в пабе, где уже весьма плодотворно провел день в наблюдениях за посетителями, а потом разговорился с Энтони Боунессом и француженкой: та рассказывала такие интересные истории о том, как ее соотечественники жили в усадьбе во время войны.

– Похоже, он уже провел целое расследование, – заметила Одри. – Наверное, придет только после закрытия паба, и от него будет нести пивом и сигаретами. Я запекла курицу, она в духовке, но я сама не могу больше есть, возьму только сэндвич. Ты будешь?

– Я не хочу есть. Ты не обидишься, если я не буду?

– Нет, что ты, завтра курица станет только вкуснее.

Они поели перед телевизором, и Дэниел оставил Одри с «Радио Таймс» и лупой с костяной ручкой, при помощи которой она теперь читала мелкий шрифт (хотя то, что ей надо, по-прежнему подмечала с лету). Он пошел к себе в кабинет отредактировать проповедь – вернее даже, переписать ее заново: Тео так назойливо заглядывал ему через плечо, пока он не попросил прекратить, и так ему мешал, что он опасался, не прокралось ли в текст какое-нибудь еретическое учение. Потом к Дэниелу подошел Космо: он знал, что пора идти в церковь служить вечерню. Дэниел посмотрел на мать: она уснула перед экраном, где шли «Кегни и Лейси» [65]. Впечатления Дня открытых дверей – например, ей повезло увидеть, как Бернард потребовал, чтобы его сын разоружил посетителей, – утомили ее, а поскольку впереди ждал еще один День открытых дверей, то, как бы ни был бодр ее разум, тело ее решило, что пора поспать.

Дэниел вышел через черный ход, Космо и Хильда поспешили за ним. На улице уже стемнело. На церковном дворе собаки, как всегда, принялись обнюхивать надгробия, и Дэниел дал им время сделать свои дела – они выбрали для этого дальний угол двора, где свисающий с ограды плющ встречался с высокой некошеной травой. Затем он открыл дверь ризницы, и собаки последовали за ним внутрь.

В церкви было темно. Собаки кинулись обнюхивать скамьи и проходы: сегодня их манило особенно много запахов, ведь в День открытых дверей здесь побывало столько разных людей (и собак). Дэниел прошел на свое место в алтаре и медленно прочел Иисусову молитву, вспоминая прошедший день и все те ситуации, когда он был недостаточно терпелив, недостаточно добр, недостаточно великодушен, – особенно те минуты, когда он с недобрым сердцем думал о коварных планах цветочной гильдии, о мотивах поведения Стеллы Харпер и о склочном характере своей матери.

И вдруг он почувствовал, что что-то не так. Что-то едва-едва, исподволь нарушало размеренный ритм его молитвы, словно бы стучалось в сознание, отвлекая его от тайны Богообщения и возвращая в мир. Он на мгновение замер, прислушался и вдруг понял, в чем дело.

Собаки вели себя тихо.

Обычно во время его молитвы они шумели: что-то вынюхивали, скреблись, стучали когтями по каменным плитам. Но не теперь. Вместо этого слышался другой звук, который Дэниел не сразу опознал. Это тоже возились собаки, но звук был странный – словно бы они что-то лизали, чуть ли не лакали. Он позвал их. Никакой реакции. Он снова их окрикнул, уже строже; они кинулись к нему от одной из задних скамей, а за ними, едва различимые в темноте, тянулись следы – отпечатки мокрых лап на каменных плитах.