Книга Охота на волков, страница 260 – Валерий Поволяев

И не приведи господь сорваться, сказать резкость – съедят без хлеба и соли. У нынешней власти дело на этот счет поставлено круто, гораздо круче, чем у коммунистов, – едят так, что даже слышно, как хрустят раздавленные стальными зубами косточки, намазывают горчицей и едят…

Он выпрямился, вновь глянул на темноликого Кежу и приказал дежурному – молодцеватому старшему лейтенанту, недавно закончившему академию:

– Арестованного Лапика – ко мне в кабинет, а этого… – он отвернулся от Кежи, словно бы тот был ему совершенно неинтересен, безразлично скользнул взглядом по зеленой стене, – этого отведите в камеру, пусть подумает, как жить дальше.

Раньше Головкова не раздражала собственная контора, эти выцветшие, с налетом белесости, будто о них размазали туман, стены, темный затоптанный сотнями неаккуратных ног пол, тусклые лампочки под потолком, сейчас эта убогость вызвала не только раздражение, а внутреннюю злость и вместе с ней – желание наплевать на все и уйти на пенсию: свое он, в конце концов, выработал, стаж есть, руки-ноги имеются – проживет и без милиции.

И много лучше будет себя чувствовать – и денег будет больше, и еды на столе, и свободы, и не надо будет перед всяким плюгавым чиновником из администрации мэра вытягиваться во фрунт, докладывать про свои невеселые дела, а потом выслушивать нотации.

Что, собственно, требовать от милиции, когда у нее связаны руки и ноги, запрещают трогать то одного замаранного хлюста, то другого, то третьего. А как их не трогать, когда первый – вор, второй – взяточник, третий, убирая соперников, оплатил несколько заказных убийств, четвертый возвел финансовую пирамиду и обобрал население половины края, пятый попался на том, что переправил в Турцию несколько сот килограммов золота, и так далее. Виноватых много, а тронуть никого нельзя. Вот и качает права плюгавенький чиновник из администрации и качает, протирая пальцами стекла очков, гундосит, учит жить и требует, чтобы менты учили основы капитализма.

Ловить можно только таких, как этот дурачок-фельдшер, да хмурый кавказец с натруженными руками заводского слесаря – эти, словно бессловесные твари, пакостят и отвечают за то, что напакостили. Отвечают по полной программе, в том числе и за неприкасаемых, беря их грехи на себя. И не только грехи, но и вину – их сроки, их наказания. Вплоть до «высшей меры»…

Головков поднялся к себе в кабинет. Следом конвоиры привели Лапика, вздрагивающего от каждого взгляда, с трясущимся подбородком и перекошенными плечами. Подполковник нажал на кнопку, вызывая секретаршу. Жанна сегодня была краше обычного – превзошла саму себя. Подполковник отметил это и улыбнулся неожиданно печально: слишком уж велика была разница между Жанной – этим праздником жизни и людьми, с которыми он сегодня воевал.

– Ерохова ко мне, пожалуйста, – попросил он. – С блокнотом.

Усевшись в кресло, глянул привычно в окно – обладало окно его кабинета некой притягательной силой, подумал о погибшем Игоре, и сухая тоска обдала его с головы до ног, будто он попал в песчаную бурю, в горле запершило, в глазах появилась резь. Он задержал в себе дыхание, отер пальцами глаза. Эх, Игорь, Игорь! Что он теперь скажет московскому начальству? Нудить ведь будут, как все демократы… А что скажет старику Хромову, человеку хоть и простому, но всегда готовому прийти на помощь и еще сохранившему, вопреки всему, такие понятия, как дружба, чувство локтя, честь, верность долгу… Что он скажет Хромову?