Книга Охота на волков, страница 279 – Валерий Поволяев

– Не заводись, Лень, – томно, тихо, едва выговаривая слова, выговаривать их было лень, попросила Роза. – Отцепись от него. Обычный отдыхающий, инженер, культурный, а ты сразу – зверь…

Зубы у Леньки застучали сильнее.

– У тебя носовой платок есть? А то я простужусь. Холодно. – Ленька передернул плечами, посмотрел на свои руки.

Роза, пошарив в кармане, протянула Леньке платок.

– А по мне так тепло, – Роза сладко хрустнула костями, – лето здорово задержалось… Спасибо тому, кто управляет погодой – потрафил нам. И главное – комаров нет.

Ленька вытер платком голову. Пожаловался:

– Внутри все печет. Отбил он мне внутренности.

– Да не отбил. Он тебя не бил, только кулак подставлял, а ты сам на него насаживался, – сказала Роза, – я же видела.

– В милицию этого гада надо!

– Не кипятись, еще раз говорю. Мы тут все свои, без милиции обойдемся.

– Ых-хы, – обиженно вздохнул Ленька, выжал платок, улегся на плаще рядом с Розой, затих, задумавшись о сером своем, лишенном радостных всплесков житье-бытье, о том, что будет завтра… По его прикидкам выходило, что ничего хорошего не будет, ярких красок не прибавится. Будет то, что и сегодня. – Ых-хы! – вновь вздохнул он, заскулил от внутренней боли, от обиды, от того, что он оказался унижен перед женщиной.

А мужчина, которого унизили перед женщиной, – существо опасное. Ленька вновь зажато, слезно вздохнул. Хоть и считает Роза, что на этого дикого курдля не надо жаловаться, а он на него пожалуется. Если Розкин жилец отбил ему что-нибудь внутри, селезенку или желудок, то кто будет платить Леньке пенсию? Пушкин?

Вряд ли. Пушкину до этого нет никакого дела. Значит, нужно пойти в милицию и все рассказать. Если потребуется заявление, то оставить там и заявление. Завтра с утра он этим и займется.

По дороге к дому Андрианыча Бобылев несколько раз делал стойку, жалея, что в руках у него нет ружья: до слуха доносилось грубоватое, скребущее по самому сердцу утиное кряканье, этот звук у Бобылева едва слезы не вышибал.

– Ути-ути-ути! – шептал он расслабленно. – Ах вы, ути мои!

А когда у него над головой, быстро, с характерным посвистом крыльев, прошла четверка сытых непуганых крякв, он чуть на землю не сел, это добило Бобылева. Надо ехать к дядьке за ружьем.

В городе появляться пока опасно, а к дяде можно, у дяди вряд ли кто его засечет. Он твердо решил: завтра утром сядет в машину и сгоняет за ружьем и патронами. Бензин у него пока был – у запасливого Федорчука в багажнике оказались две двадцатилитровые канистры, словно бы тот собирался совершить далекое путешествие.

Головков злился от того, что упустили матерого, можно сказать, самого опасного преступника. Ни кордоны, выставленные на дорогах, ни сеть, накинутая на город Краснодар, ни оперативные мероприятия, проведенные на всех железнодорожных станциях края, в краснодарском, майкопском, ростовском и трех московских аэропортах, не помогли: Бобылев как сквозь землю провалился.

– Вот старик Хоттабыч! – мрачно ругался Головков. – Исчез, словно нечистый дух из бутылки. Ведь если Бобылев возникнет где-нибудь на Дальнем Востоке или в Сибири под чужим именем, он там такого натворит, что и небу и земле будет тошно.

Настроение у подполковника было подавленное, лицо от бессонницы – серое, глаза потухли.