Книга Флоренций и прокаженный огонь, страница 112 – Йана Бориз

– К стене? Вот это я не смякитил.

– Можно, правда, и специально возвести стену. Потом на ней закрепить рельеф. Но будет ли оно ладно?

– Что ж неладного?

– Вы стеной перегородите кладбище, а там лежат и прочие упокойники. Им оно понравится или нет?

– Упокойникам, мнится мне, все едино, а попам и прихожанам точно не пондравится. Однако мне бы не хотелось просто так множить кресты. Я бы желал заказать вам портрет, чтобы люди были на себя похожи.

Зинаида Евграфовна опустила глаза и принялась шумно наливать себе остывший чай. Не ограничиваясь звономфарфоровой чашки по блюдцу, она притянула розетку и навалила едва не с горкой вишневого варенья. Флоренций озадаченно смотрел за окно, там намечалось веселье: норовистый воробей уселся на ближней ветке и заглядывал в столовое закулисье. Его прельщал запах снеди. Не имея терпения усидеть без озорства, воробышек подскакивал и подлетал к подоконнику, пробуя на вкус несвободу. Рокот голосов останавливал птаху, но прожорливость гнала вперед. Эта колгота могла длиться бесконечно, оставалось только дивиться, откуда в маленькой птичке столько упорства. Между тем зависшая беседа требовала крутить колесико.

– Понимаете ли вы, любезный Ипатий Львович, что для воссоздания лика, называемого портретом, надо иметь изображение человека при жизни оного? Достаточно ли у вас таковых, вполне достоверных? Могут сойти живописные, или акварельные, или хоть углем. Но они должны быть добротными, с подробностями.

– Изображения? Вам нужны изображения? – удивился Янтарев. – Откуда же у меня изображения? Я ведь к вам за этим пришел, а вы спрашиваете у меня у самого.

– Однако надо понимать, что я почти не видывал господина Обуховского… – Он замялся, понимая двоякость фразы. – То есть не работал над его прижизненным обликом, не измерял и не прикидывал. У меня нет образцов. А теперь же не с кого лепить.

– Ну и что с того? – продолжал недоумевать Ипатий Львович. – Да я вам запросто обрисую на словах. Нос, рот, лоб…

– И все же так не выйдет, – мягко, но настойчиво оборвал его Флоренций. – Так не делается. Нельзя ваять человека, не видя его пред собой. В самом плохом случае нужен живописный портрет, но никак не словесный, нужны особенности.

– Так вылепите без особенностей! Велика беда… Все мы рабы Божьи из единого теста. Просто напишем понизу, что сие изваяние увековечивает Ярослава сына Димитриева.

– Увольте, я не оной масти авантюрист! – усмехнулся художник. – Нет, изображать людей, не наблюдая их лиц, мне зазорно! Скульптор не может придумывать ликов из пустоты. Это выходит, что я позаимствую нос господина Сталповского, рот Семена Севериныча Елизарова, щеки капитан-исправника Кирилла Потапыча, ваш лоб и мой подбородок? Получится не человек, а комедия, которой в усыпальнице не место.

– Послушайте, господин ваятель, – Янтарев добавил в свой чугунный голос стали, – вам надобнознать нашу историю. Батюшка Ярослава Димитриевича был моим единственным и лучшим другом, больше нежели братом. Кто спас мое имя, самое жизнь и все состояние. На тот миг оно исчислялось невеликими цифирями, но без того и ничего бы вообще не сложилось. Мы решили повенчать детей, я стоял на своем слове твердо. Я вообще тверд словом и делом, коли не знали. И да спешу вас оповестить: пустое говорят о долгах Ярославушки, не было их. Я сам занимался делами покойного Димитрия Ивановича, мне ли не быть сведущим! Однако беда подкралась с другой стороны: наш жених казнил себя немилосердною казнью. Вам то известно лучше прочих.