Книга Флоренций и прокаженный огонь, страница 47 – Йана Бориз

– Всамделишно он никакой не Янтарев, а просто Ендырев. Дедушка его был однодворцем Ендыревым, а батюшка уж помещиком Янтаревым. Выслужился.

– С чего выслужился-то, матушка моя? – цокнула Мария Порфирьевна. – Дед его был брянским воеводой Ендыревым.

– Впервые слышу про такого воеводу.

– Постойте, не брянским, а черниговским. Наврала.

– Какая разница, – прервала их Донцова. – Давайте уж к Ипатию Львовичу.

– То-то… – Анфиса Гавриловна довольно постучала вилкой по краешку тарелки, стряхивая рыбьи косточки, отпила компоту и продолжала: – Будучи уличен в вероломстве, наш благопристойный Ипатьюшка Львович немало удручился. Он, видите ли, уже вознамерился обвенчать свою Виринею с кем-то из столичных титулованных, а тут нате – докучливый жених Ярослав. И не одного поля ягода, совсем не одного. Но у Обуховского имелся непобиваемый козырь, имя коему – заимодавец… запамятовала фамилию, однако из купцов. Тот не постеснялся указать на должок, и вот нате – склонил-таки Янтарева к невыгодному браку.

– Как интересно-то! – в один голос вскричали Зинаида Евграфовна и Мария Порфирьевна. – Выходит, между ними не наличествовало союзности?

– Про то судить не берусь, только о том, что знаю из первых уст, – с достоинством отвечала Анфиса Гавриловна. – С Ипатием Львовичем найти согласие непросто. Одно, что он мастер вести дела, и совсем иное, что характер у барина все одно шальной ветер: не знаешь, куда в другую минуту подует. Провинившегося приказчика он заставил на ярмарочной площади земные поклоны бить, собственного старшего сына из дома выгнал, отлучил за мизерное непослушание, на нерасторопного приказчика натравил псов, тот нынче заикается. Непрост батюшка Ипатий Львович, ох непрост. Ежли не по нутру ему пришелся Ярослав Димитриевич – а молва идет, что именно не по нутру, – то могло сотвориться Бог весть как.

– Так молва идет или доподлинно известно? – подначила ее Зизи.

– Молва. Доподлинно не знаю, – не стала зазнаваться Анфиса Гавриловна. – Между тем мне бы такой зять и самой не пришелся по нутру. Так чем же Ипатий Львович хуже нас, грешных? Он ведь доченьку пестует, она младшенькая у них. Вроде уже и земли прикупил на имя Виринеи Ипатьевны, две мельницы поставил.

– А про то верно или вдругорядь молва? – не утерпела Мария Порфирьевна.

– Вот прото верно. Земля и мельницы – это хоть на крест веди, матушка моя. Еще люди поговаривают о второй и третьей мануфактуре, а может, уже и четвертой. То ли в Белгороде, то ли в Могилеве. Никого не удивит, ежели и там и сям.

– Но это молва?

– Да. Я отменно разню молву и доподлинное.

– Погодите, матушка моя Анфиса Гавриловна. Довольно уж, запутали молвой. И довольно-таки перечислять богатства Ипатия Львовича. Давайте к сути, – нетерпеливо прервала ее Мария Порфирьевна.

– К каковой сути? Я просто рассудила, что с женитьбой на Виринее Ипатьевне перед молодым Обуховским открывалась торная дорога в самые первые люди всего уезда, а то и губернии. От такого счастья иному впору ополоуметь, не извольте сомневаться.

В комнате повисло ожидание, как будто умелый скрипач взял паузу и вот-вот готов разразиться бешеным, на грани яви и феерии финалом.

– И… что? – неуверенно спросила Донцова.

– Что? – Анфиса Гавриловна захлопала ресницами. – Ничего.

– Отчего эта жуть приключилась? – Глаза Зинаиды Евграфовны горели мрачным огнем, казалось, она готова взять гостью за шкирку и выкинуть из-за стола. Еще лучше – бросить в костер за недостоверный, покромсанный рассказ.