Книга Флоренций и прокаженный огонь, страница 89 – Йана Бориз

Внимательно и пристрастно рассмотрев приготовленные модели, заказчица похвалила ту самую, к которой более всего лежала и собственная его душа, еще и присовокупила, мол, да, она такая – увлеченная, непосредственная, без напускного жеманства. Листратов радовался их единомыслию. Дальше совсем хорошо: ее легко удалось уговорить не красить дерево, не опошлять. Вместо этого покрыть жидким раствором меловки, отшлифовать меленьким песочком, сверху промаслить, и будет дубовая Леокадия Севастьянна не хуже мраморной.

Весь сеанс она многословно убеждала Листратова, что семьине иначе как кирпичики, из коих сложено отечество. Много довольных жизнью семейств – крепкая и счастливая держава. Ему раньше не приходило в голову сопрягать брак и отчизну. А оказалось интересно, умно. Она смеясь называла себя русской мадам Руссо, он кивал и соглашался, обещал непременно посоветоваться, когда надумает венчаться. Они расстались вполне удовлетворенными друг другом и намечавшейся работой. Заказчица пообещала приехать через неделю с задатком и презентовать ваятелю отдельный экземпляр романа «Эмиль» с дарственным автографом. Флоренций весь вечер по-детски радовался обоим посулам.

Среда представлялась тем самым днем, когда он непременно попадет к доктору Добровольскому, однако судьба распорядилась затейливо: от Самсона Тихоныча Корсакова прибыл посыльный, потребовал художника к барину для обсуждения декораций к грядущей свадьбе Софьи Самсонны. Дескать, надобен изощренный в художествах глаз. Флоренций с радостью отменил Савву Моисеича, велел оседлать Снежить и помчался в Елизаровку, будто его преследовала стая волков. Там он вежливо поругал все придумки доморощенных оформителей, с ходу предложил кое-что взамен и обещал подумать еще, с пристрастностью. Все же свадьба близкой родственницы Зизи не должна обходиться без его рьяного участия, и всякий приглашенный должен ее запомнить как вершины вкуса и своеобычия.

Отобедал он там же, в компании барина и приглашенных ремесленников. Разговоры за столом получились очень увлекательными, даже не хотелось вставать. Так и вернулся Листратов домой в пятом часу вечера, когда навещать доктора уже непозволительно. Он сразу заметил у крыльца бричку Марии Порфирьевны с раскрытыми дверьми и насторожился, ведь среда – она не воскресенье. Неурочный приезд кумушек порадовал возможностью снарядить стопы в сторону свидания с Янтаревым, о чем ни на минуту не забывалось, и Флоренций, наскоро стряхнув с сапог дорожную пыль и скинув кафтан, ввалился в столовую на преинтереснейшей фразе:

– …То не ярость, а кротость явил сей господин. Принял мученичество не абы зачем, а с великим помыслом. – Мария Порфирьевна легонько пристукнула по скатерке пухлой ладошкой, чашка обиженно зазвенела, даже уронила на блюдечко две слезинки горячего чая.

– Да-да, душечка, – поддакнула ей Анфиса Гавриловна.

– Прежде делалось жутко, теперьже есть еще жутче. – Зинаида Евграфовна позаимствовала из словаря своего воспитанника единственно подходящее для приключившегося словцо.

Флоренций поклонился, присел на свободный стул. Степанида тут же поставила перед ним чашку и тарелку. Отказываться не представлялось возможным, хоть он едва из-за корсаковского стола, – уж больно увлекательная беседа. Нерядовое собрание учредилось по поводу злополучного Обуховского: кумушки разжились сорвиголовыми, как говаривала Зизи, новостями. Открылось, что Ярослав Димитриевич жестоко страдал. В нем угнездилась страшная хворь, к тому же жутко прилипчивая. Не что иное, как лепра, или проказа, именуемая в России крымской болезнью. Ее завезли на кораблях генуэзцы на черноморское побережье, оттуда и пошло гулять лихо по русской земле. От крымской болезни, как известно, спаса нет. Говорили, будто могла передаться даже от мертвяка или от его вещей, одежды либо чего другого.