Книга Флоренций и прокаженный огонь, страница 86 – Йана Бориз

Рисунок был мастерским и представлял усталую и несчастную на вид, но очень обольстительную деву. Светлые с поволокой глаза глядели томно, без надежды или вызова. Казалось, красавица привыкла к обожанию, притом сама ничуть не влюблена. Совершенный нос вышел буквально скопированным с греческих амфор, а на самом кончике устроилась очаровательная крошечная родинка, как будто поцелуй или тайный знак. Симметрично. Дивно. Кисти лежали покорно и обреченно, свирепые тени гуляли по стройной шее. Лист подписан: изящный завиток перечеркнул две параллельные прямые, убежал куда-то вниз и там запутался в своем отражении.

– Благодарю покорно. Оно прекрасно, – задумчиво произнес Флоренций, глядя то на лицо возмутительной красавицы, то на подпись внизу. – Могу ли я поинтересоваться, кто автор оного?

– Вы не поверите: это просто тетушкин крепостной, – рассмеялся Лихоцкий. – Самоучка, а притом молодчина. Как вы находите его талантус?

– Bravissimo, – прошелестел Флоренций и тут же поправился: – Превосходен. Не могу поверить, что оная рука принадлежит крестьянину.

– Тем не менее могу вам поклясться.

– И… он точно русский?

– А кем ему еще быть? Тетушкин крепостной, – с расстановкой произнес он. – Потому Прасковья Ильинична и подарила мне этот рисунок.

Ваятель не отрывал взгляда от подписи. Его щеки предательски горели.

Беседа снова повернула в сторону реставрации. Договорившись, что на следующей неделе Лихоцкий пришлет в Полынное приглашение, а потом примет Листратова у себя, покажет коллекцию и заодно они вдоволь наговорятся о портрете необыкновенной Прасковьи, ваятель и его заказчик – буквально свалившийся на голову! – расстались неподдельными друзьями.

Пока они шептались в кабинете, успели откланяться и Елизаровы, и Корсаковы, и Аргамакова. Праздник завершился, коляски и тарантасы покатили, постукивая ободами и мягко пыля. Зинаида Евграфовна расцеловалась с подругами и покатила к себе с Ерофеем. Прибывший верхом Флоренций помахал обществу беретом и пустил свою Снежить в Полынное, перегнав на пустых дорогах вереницу экипажей, в том числе и Зизи. Оказавшись в усадьбе, он тихонько прокрался в мастерскую, задернул занавески, затем открыл большой дорожный сундук, вытащил ворох рисунков и начал торопливо их перебирать. Наконец нашел, что искал. Вскрикнул и зажмурился. Зачем-то покосился на занавешенное окно и снова внимательно посмотрел на дрожащее в неверном свете, будто просыпающееся изображение. С листа смотрела та же самая красавица, которую всего пару часов назад он увидел на рисунке в руках Захария Митрофаныча Лихоцкого.

Воскресное утро всегда успокаивало ленивой тишиной: снаружи не стучали, не перекрикивались, не шкребли, даже скотина вела себя без предосудительности. Опять же никуда не следовало торопиться, вскакивать и мучить себя спросонья обливаниями и одеваниями. Оное время как нельзя лучше подходило, чтобы полежать и подумать. Спина нежилась на перинке. В иные дни лежание выходило обычным делом, а по воскресеньям – сладостным.

Флоренций перевернулся на бок, рядом тяжеленько опустилась на простыню Фирро. Он вчера не снял ее и не покормил лунным светом, потому как мнилось, вроде кто-то незримый наблюдал из темноты. Аквамарин не любил подобного небрежения – почивать в мешочке, однако пришлось потерпеть. Художник вытащил фигурку, устроил на подушке, воззрился. Точно, обиделась, потемнела. Он погладил ее пальцем и почувствовал приятственную прохладу, но даже оная не способствовала наведению порядка в мыслях.