Книга Флоренций и прокаженный огонь, страница 90 – Йана Бориз

Сочтя себя обреченным и не желая стать причиной несчастья других, молодой барин решил отрубить гнилой отросток собственной судьбы своею же рукой. Он рассудил, что все одно осталось недолго барахтаться под солнцем и нет большой разницы, заберет его могила днями раньше или позже. Ему нет разницы, а прочим – есть, они избегнут отравления страшными миазмами. Об этом Ярослав Димитриевич подробно изложил в записке, после чего собрал свой скарб, дабы тот не стал источником новых бед, и вместе с ним бросился в пламень.

– Еще дом хотел подпалить, да в последнюю минуту передумал, – всхлипнула Анфиса Гавриловна.

Слушатели сидели оглушенные, не шевелились, рассказчица ссутулилась, у Зинаиды Евграфовны округлился рот, Флоренций до невозможного поднял брови, загодя осведомленная Анфиса Гавриловна победно посверкивала глазами.

Тихо. Предшествующее возбуждение сменилось гнетущим послевкусием, недоеденный стол больше не привлекал, наоборот, отвращал, словно сказанное с придыханием слово отрастило крылья и пролетело от окна к двери.

– Вот так натюрморт! – пробормотал Флоренций.

Все оказалось намного проще и трагичнее. Человек выбрал себе страшную судьбу, опасаясь стать причиной гибели других. Для такого нужны удивительные твердость и бесстрашие. Интересно, смог бы он сам так уйти? Вряд ли. Хотя быстрая смерть и лучше долгой, но все ж до одури жутко. Сновавспоминалось кошмарное утро, как эти самые руки держали несчастное тело, касались лоскутов кожи, мяса.

Посреди затянувшейся паузы болтливая Анфиса Гавриловна сыпанула горсточку резонов:

– Бедняжечка ведь догадывался, что не останется умирать затворником и что горюшко пойдет гулять окрест.

Все снова надолго замолчали.

– Вовсе нет, – не согласился ваятель больше для того, чтобы убить гнетущую тишину. – Оная трагедия не избавила от опасности ближний круг покойного. Он ведь уже имел несчастье с ними сношаться.

– А откуда есть известно, что хотел спалить дом, да передумал? Наверняка ли это? – поинтересовалась Донцова.

– Наверняка, душечка. Он записку сочинил весьма пространную.

– Запи-иску! А что ж ее допрежь не читали? Что же Кирилл Потапыч-то к нам все захаживал да обидные намеки делал?

– Ее не читали, матушка моя, не читали. – Мария Порфирьевна дала подруге передохнуть и принялась растолковывать: – Записку нашла его ключница Арина Онуфриевна. Она женщина простая, неграмотная, отпущенная из крепости матушкой Ярослава Димитриевича. Ей возомнилось, что там изложен секрет либо завещание. Вот она и спрятала от чужих глаз. Потом искала, кому бы показать. Нашла нескоро. Вот так и открылось.

– Долгонько ж искала грамотея, – хмыкнул Листратов.

– И не говори, батюшка мой. Зато нашла самого лучшего. Вернее, самую лучшую – Виринею Ипатьевну Янтареву, невесту бывшую. Там еще приписка в ее адрес имелась, мол, не грустите, душенька, не корите себя и батюшку вашего, будьте счастливы.

– Ишь, как есть мудрено-то. – Зинаида Евграфовна посмотрела на остывший чай и поморщилась. Рассказ захватил ее с такой силой, что чаепитие скисло, приготовленные закуски так и не добрались до стола, потому что Степанида тоже слушала раскрыв рот. Да, застолье следовало записать в разряд несостоявшихся. Флоренций рыскал по столу, не находя, чем заесть новость. Он схватил пустой калач, с треском разломил, впился зубами и, едва прожевав, сказал: