Книга Убийственное Рождество. Детективные истории под ёлкой, страница 30 – Николай Свечин, Валерий Введенский, Андрей Добров, и др.

Он снова повернулся к потрясенной рассказом Ирине.

— Вы были, вероятно, слишком малы, чтобы запомнить свою настоящую мать. И все эти годы матерью для вас была кормилица. Я понимаю, бывают случаи, когда мать отказывается от своего ребенка, и тот считает родной матушкой не ту, которая родила, а ту, которая воспитала. Но в таких случаях речь идет о любви к ребенку. А у меня сложилось впечатление, что эта женщина… что она вас не любила по-настоящему. Потому я и задал тогда вам вопрос.

Ирина закрыла лицо руками.

— Да хватит уж тебе измываться над бедной, — рассердилась Любаня, — зверь ты или человек? Права она — сам только что человека убил, а теперь стоишь тут, рассуждаешь! Как будто муху прихлопнул. Вот, барыня, выпейте еще валерьяночки…

Глядя на девку, хлопотавшую вокруг Ирины, Скопин поморщился. Любаня держалась молодцом, устраивая свое будущее.

— Нет, Ирина Афанасьевна, — сказал следователь, — я не такой бессердечный, как вам кажется. Но дело серьезное, и нам всем придется пройти через это.

В коридоре загрохотали шаги, дверь гостиной приоткрылась, и в нее зашел боком мужик, в длинном тулупе и заснеженной шапке.

— Прибыли, ваше благородие, — сказал он. — Куды здесь?

Пристав махнул рукой:

— Вторая дверь. Там за кроватью лежит. Грузите в мой возок.

Мужик кивнул и вышел. Шаги загрохотали прочь.

— Я ее потом в кунгурский морг отвезу, — пояснил Метелкин. — Продолжайте, Иван Федорович. Почему же она зарезала своего су­пруга?

Скопин ткнул пальцем в бумаги на столе.

— Потому что память к нему начала возвращаться. Это ясно из записей. В последнее время майор писал, восстанавливая события своего прошлого. Я не знаю точно,что именно произошло в день убийства, но, думаю, Афанасий Григорьевич, услышав, как парни поют колядки, рассердился, взял ружье и распугал деревенских. А когда возвращался, наткнулся на свою «супругу». Та была рассержена, потому что знала… — он увидел, как Любаня, стоя за спиной молодой барыни, быстро приложила палец к губам, и решил не портить ей будущее. Поэтому быстро поправился: — Она была рассержена. Начала кричать. Тут он, вероятно, и сказал ей что-то, что окончательно взбесило бывшую кормилицу. Она схватила кинжал, висевший на ковре…

— Он вспомнил, что она — не его жена, — предположил Смеляков.

— Наверное.

Скопин подошел к камину и снял портрет майора с гвоздя. Он поставил его на каминную полку. Потом поднял картину, накрытую дерюгой.

— Я взломал комнату Агнессы Яновны, — сказал он. — Другого имени у нее не осталось, будем называть так. Любаня говорила, что она никого к себе не пускает. Да уж… Эта женщина и сама была душевнобольной. Она ничего не выбрасывала. Это не комната, а настоящий склад с тропинкой. Про запах я и не говорю. Зато там нашлись не только бумаги, но и вот что.

Он снял ткань с картины, повернул ее и поставил на камин рядом с портретом майора. Ирина тихо ахнула.

На картине была изображена настоящая Агнесса Яновна — та самая, с портрета в медальоне. Она сидела в кресле, глядя чуть вправо. И когда обе картины оказались рядом, стало понятно, на кого с такой нежностью смотрит нарисованный молодой майор.

Ирина заплакала. И тут же заревела Любаня.

Снова пошел снег. Замок таял в ночной тьме. Пристав сидел хмурый, придерживая тело мертвой толстухи, спеленутой простынями, как саваном. Скопин напротив него, надвинул шапку на лоб и тоже молчал. Метелкин смерил Скопина тяжелым взглядом.