Книга Убийственное Рождество. Детективные истории под ёлкой, страница 31 – Николай Свечин, Валерий Введенский, Андрей Добров, и др.

— И когда вы все поняли?

— Еще там, в Тюленевке, когда говорил с Потаповым. А уж когда приехали вы с Ириной Афанасьевной и я увидел ее…

— Понятно. Значит, потом вы просто спровоцировали эту… «Агнессу Яновну». Ну и методы у вас, Иван Федорович…

— Да, — кивнул Скопин, — но арестовать ее просто так, без улик, на одних предположениях… Но, когда я услышал про дарственную на дом, то подумал — вот в какой переплет попала теперь майорша. Тут можно вывести ее на чистую воду. Получить прямое доказательство или собственное признание.

— Тоесть вы решили использовать Ирину Афанасьевну без ее ведома как подсадную утку, — уточнил пристав. — Это так у вас в Москве принято работать?

Скопин не ответил. Не раскрывать же душу человеку, с которым скоро расстанешься, чтобы потом не увидеться никогда в жизни. Не объяснять же…

— Ладно, — сказал Метелкин, — мне все понятно, кроме одного. Кто повесил на елку медальон? Может быть, сам майор? А что… Если его… супруга… изымала все, что он написал, то лучший способ спрятать вещичку — повесить туда, где она нипочем искать не будет.

— Не знаю, может, он, а может, и нет, — отозвался Иван Федорович, отодвинул занавеску и посмотрел в окошко.

— Ночь-то рождественская была, — сказал он задумчиво, — время подарков.

Пристав Метелкин снял шапку и перекрестился.

Скопин прислонился к стеклу головой и прикрыл глаза. Тянуло в сон.

Описание предпраздничной суеты позаимствовано из «Рождественских рассказов» Н. А. Лейкина.

— А вы где окорок покупаете? — спросил у Тараканова околоточный Некрылов.

— Как где? В мясной лавке.

— Понятно, что не в табачной. Я интересуюсь, в какой именно?

Осип Григорьевич недоуменно пожал пле­чами:

— Да в любой, в той, которая первой по дороге попадается. Признаться, мне его в Питере покупать-то доводилось раза два-три от ­силы.

— То есть вам все равно где? Ну, батенька, тогда вы не гурман. Окорок надобно непременно у немца в колбасной лавке покупать. Я германскую нацию не люблю, но против истины грешить не буду — на свинье немец собаку съел, у немца ветчина настоящая, не то что наша… Этот дом, что ли?

Сыскной надзиратель поднял голову и посмотрел на табличку с номером.

— Этот! — доложил он околоточному.

Полицейские подошли к воротам. Два подручных дворника мазали тротуарные тумбы смесью масла и сажи. Увидев представителей власти, оба прекратили свое занятие, а младший из них — белобрысый парень лет двадцати пяти — даже вытянулся во фрунт.

— Где дворник? — строго спросил Некрылов.

— Дык в дворницкой. Позвать? — отозвался старший подручный.

— Не надо.

Некрылов перешагнул порог калитки, сделал несколько шагов по подворотне, распахнул дверь дворницкой и решительно шагнул внутрь.

Дворницкая — маленькая, грязная каморка — была разгорожена ситцевой занавеской на две половины. Хозяин помещения — статный мужик с окладистой бородой — сидел за столом и, слюнявя карандаш, писал что-то в большой амбарной книге.

— Фамилия? — рявкнул околоточный.

— Ефимов, ваше благородие! — отвечая, дворник вскочил.

— На каторгу захотел, каналья? Почему беспаспортные в доме живут?

— Никак нет-с, все прописанные, нешто мы порядков не знаем, вот извольте посмотреть, — Ефимов перевернул книгу, — все чин чином.

Некрылов на фолиант даже не взглянул:

— Акулька Удальцова в какой квартире ­стоит?