Книга Рассвет, страница 182 – Дэниел Краус, Джордж Эндрю Ромеро

Грир остановилась в полутора метрах от него, и мужчина приподнял свою широкополую шляпу, кинув на нее взгляд из-под полей. Грир поняла, что он уже давно слышал, как она приближается, но решил не сразу показаться ей. Возможно, чтобы не напугать. Это требовало мужества, подумала Грир. Это ему стоило бояться ее.

Грир ожидала, что мужчина будет темнокожим – она видела его проворные коричневые пальцы, – но никак не ожидала, что ему на вид меньше двадцати пяти и что он самый горячий парень, которого она когда-либо видела. Он удивленно изогнул брови над маленькими глазами, моргнул покрасневшими веками и скривил губы в застенчивой усмешке под короткой, редкой бородкой. Хотя парень перестал петь, он продолжал играть, сильно натягивая струны, позволяя им резинками щелкать по гитаре. Кадык заходил на тощей шее, когда парень сымпровизировал: «Хмм-ммм-ммм-ммм».

После трех дней выживания в одиночку Грир привыкла к учащенному пульсу и приливам адреналина; она уже и забыла, что эти же факторы могут вызвать румянец. Грир вспомнила, что у нее есть двухколесный транспорт, нагруженный пакетами с едой и водой.

– Хочешь пить? – Ее голос был отчетливо немузыкальным.

Парень перестал напевать, но продолжил играть.

– Наоборот, нужно отлить.

«Мило», – насмешливо подумала Грир.

– Что насчет еды? – спросила она. – Ты голоден?

Парень подмигнул ей.

– В одном из этих пакетов жареная индейка?

Грир заглянула в ближайший пакет.

– Арахис.

Он скользнул пальцами по шее и пропел что-то вроде:

– Арахис… В моих мыслях арахис… Мм-мм, мама, прошу, не губи… Дай мне весь арахис, что сможешь найти.

Прошло так много времени с тех пор, как Грир улыбалась, что у нее на щеках словно треснула корка. Кем бы ни был этот парень, он обладал обаянием, которое редко встретишь на северо-западе Миссури. Она достала банку с арахисом и кинула ему. Как говаривал папа, немного «закрутила» ее, но левая рука парня соскользнула с грифа гитары и схватила банку, прижав к пиджаку, а пальцы правой руки продолжали перебирать струны: блям-блям-блям. Он ухмыльнулся над пластиковой крышкой банки и, продолжая пощипывать струны пальцами правой руки, подбородком скинул крышку.

Он засы́пал в рот чуть ли не полбанки.

– Ты ешь как собака, – сказала Грир.

– Гав, – прочавкал он, продолжая жевать.

– Ты живешь тут? – Грир огляделась.

Парень сглотнул, поморщился, вытащил из-за гитарного чехла банку из-под супа и отпил из нее. Жидкость – судя по цвету, дождевая вода – потекла по шее и оставила на рубашке темные пятна. Он поперхнулся, закашлялся и вытер губы. Правая рука, словно одержимая каким-то отдельным духом, продолжала пощипывать струны. Парень одарил Грир дразнящей полуулыбкой.

– Ага, это моя будка.

Грир вцепилась в руль.

– Я не обязана делиться, знаешь ли.

Парень провел пальцем по ладам, извлекая замирающую, исполненную сожаления ноту: «бля-а-а-ам».

– Нет, я тут не живу. Просто бродил вокруг и, знаешь, почувствовал что-то фаустовское. Я готов заключить сделку, как Роберт Джонсон.

– Я не знаю, кто это.

Он приподнял бровь и провел рукой по грифу гитары, извлекая из нее несколько нот, которые, по-видимому, должны были быть ей знакомы. Она пожала плечами. Парень облизнул губы, пробуждая в Грир плотское желание, и спросил:

– Что ты здесь делаешь?

Она снова пожала плечами.