Книга Леденцы со вкусом крови, страница 55 – Дэниел Краус

Но все же она уходит, а я стою, мерзну и надеюсь, что красотка не забудет надеть свой таинственный хэллоуинский костюм. Вечер обещает быть интересным, и, если она забудет, это будет ужас. А если уж цыпа принарядится, мне тоже надо бы озаботиться костюмом. «Уолгрин» недалеко, и я даже подумываю снова залезть туда и примерить что-нибудь под Гришнака. Хотя бы под Гришнака, если уж не под Барака Обаму.

– Кисусь, я не позволю пасть Белому городу и погибнуть нашему народу!

Вы бы знали, как меня достали умники, которые считают, что моя джинсовка – это объект для шуток, и специально неправильно читают.

«Кисусь?! Что за хрень?!» – любят они глумиться вслух. Дело в том, что в этой части города есть неписаное правило: нельзя относиться к чему-либо с трепетом, даже если это шедевр кинематографа. Местные бегают за цыпочками, трещат обо всякой фигне и, само собой, ходят в черных толстовках с капюшоном поверх белой рубашки XXXL. Никакое другое поведение здесь не понимают.

Но в этом голосе я не слышу глума. Он как будто говорит всерьез. Не так веско, как сын Теодвина, конечно, но все-таки. Прежде чем обернуться к собеседнику, я даю себе команду собраться: на случай, если вновь придется защищать Питера Джексона и его оскароносную трилогию.

– Клянусь. Написано «клянусь». Но все еще отдает дрянным пафосом.

Дик Трикл? Его только не хватало. Костлявый старик сидит прямо на голой земле. Никогда раньше не видел его отдельно от кассы, но, оказывается, его старая задница продолжается ногами и ступнями, как у всех. Вот только ноги у него кривые, а обувь на специальной платформе, с каким-то особым каблуком. Но его увечье не вызывает ни капли сочувствия, он по-прежнему смотрит волком, как будто я нассал в его пилюли.

Ого. Оказывается, он не смолит. Я-то всегда представлял его заядлым курягой: уж очень рьяно этот типок охранял сигареты. Но сейчас он грыз своей вставной челюстью сельдерей. При себе у него был термос, а в нем – что-то вроде смузи, только не нормального, с фруктами и молоком, а из каких-то отвратных овощей.

Может, в магазине просто освещение такое, но вне его старик не выглядит таким уж больным и убогим. Жуя сельдерей, он кивает на мою джинсовку.

– Это что, лозунг какой-то банды малолеток?

Вот видите. Я же говорил. Теперь вдвойне жалею, что не надел маску Барака Обамы. В ней-то этот дебил точно не стал бы до меня докапываться. Мое терпение – на исходе, я хватаю пакеты с химией и потихоньку отсюда намыливаюсь восвояси, но он меня стопорит:

– Я задал тебе вопрос, щенок.

Я разворачиваюсь и обрушиваюсь на него всей своей мощью.

Он сосет свой овощной смузи так, словно у него в запасе все время мира. Он что, не знает, какой сегодня день? Он что, не смотрел на часы? На Желтой улице творится что-то невероятное, а он именно здесь и сейчас решает надо мной поиздеваться?

Я бросаю сумки, пафосно к нему подхожу и говорю:

– Я сам себе хозяин, дедуля. Хочешь поиграть? Ну давай посмотрим, что ты умеешь.

Солнце светит ему прямо в лицо, и я пересчитать могу все эти глубокие морщины, напоминающие кору старого дуба. Возможно, дед сидел на этом тротуаре еще до моего рождения и, что бы ни случилось со мной сегодня ночью, все так же будет здесь сидеть. Так бывает. Бейдж с именем тоже уже старый, на нем просматриваются другие имена, так что, подозреваю, менеджер с козлиной бородкой не просидит тут долго. Хотя это не имеет вообще никакого значения. «Уолгрин» обанкротится, сгорит дотла, да вообще плевать, а этот динозавр переживет всех нас, дураков, и съест весь сельдерей во всех мирах, как кроль из «Обитателей холмов».