Книга Леденцы со вкусом крови, страница 58 – Дэниел Краус

Мухи плодятся как чокнутые. Всюду от них – гребаные опарыши… ползут по зеленым рукавчикам мелюзги… нет, я определенно еду крышей. Я схожу с ума. Клянусь, я сейчас просто подбегу, загребу этих извивающихся мудаков полные пригоршни, сожму их и буду жать, покуда одна каша не останется. И плевать, дала им Лили имена или нет: в моем мире слишком мало места для очередного мушиного приплода.

К счастью, немножко здравого смысла при мне сохранилось. Пригляделся: это не личинки. Это семена кунжута. Лили, должно быть, ела булочку.

Робби вваливается, пошатываясь. Кажется, он еще больше раздался. Ну или мое помешательство тень на плетень наводит. Но физиономии чуваков из Barenaked Ladies до того растянулись, что тут впору принять их за бедолаг с синдромом Дауна. Робби шатается, как пьяный. Лицо адски красное, в горле клокочет отрыжка, спотыкается, будто вот-вот упадет. Весь его шмот вымазан в остатках хавчика из «Макдоналдса». Горчица, майонез, ну и как же тут без специального, долбить его в рот, соуса. Он как будто искупался в этом дерьме. У этого обмудка в волосах сыр. Ну, тут нечего и думать. Жиртрест пообещал угостить нас, а потом угостился сам. Как обрыган. Как распоследняя свинья. Как припанкованный боров-обрыган с двумя свинячьими пятаками.

Что-то щелкает. Я чувствую себя так же, как пару лет назад, когда Робби наступил мне на ногу и сломал палец на ноге. Я начинаю сильно дрожать и хрипеть, как будто я один из тех бедняг, страдающих астмой, в спортзале. Это неправильно. Такое поведение здесь недопустимо. Этот праздник был для всех нас. Для меня, Даг и Лили-путки. Мы ведь целый день маковой росинки во рту не держали. А этот мудель превратил наше угощение в… жир. Все, что и так тут было запачкано, – пропачкалось этим хряком по новой.

Братец Д’Андрэ – вот кем я себя чувствую. Расчлененная тушка, залитая цементом и гниющая там, где никто никогда не найдет. Если я отколю этот цемент, вместе с ним отколется и большой кусок меня самого. Но, возможно, мне это удастся. Верите ли? Да мне уже плевать, как это все будет смотреться. У меня брюхо сводит, ждать больше невтерпеж.

Объедки из «Мака» тепленькие. Набираю полные горсти с пола – ну кайф же. Робби как раз заканчивает рыгать – тут-то ему и прилетает в морду. И мед, и горчица, и чеддер, и немножко курочки. По его лицу стекает вся эта дрисня, и это ни капли не смешно. Выглядит так, будто ему выстрелили в лицо. Лили ахает и прекращает свой дурацкий лепет, но это последнее, что меня волнует: я уже не человек, я зверь, на хрен. Хватаю с пола остатки хавчика – и кричу, что Робби – сущий ублюдок, жирный засранец, и это ему прилетает от меня, а я-то не святой, у меня тоже жопа в говне, но все равно не в таком, как у Робби. Робби, ты же взрослый, сука, человек, но такой, долбить тебя раком, говнюк, что тошно делается! Тебе же посрать, мудель, на своих гребаных друзей, а они-то из кожи вон лезут ради тебя, лишь бы у тебя дерьмо погуще было, но ты же этого, сука этакая, не ценишь, ведешь себя с нами как говно с еще большим говном!

Робби весь в дрисне. Плавленый сыр. Соус тартар. Копченый бекон, грибы. У меня из ноздрей повалили сопли, самые натуральные сопли – да что уж там, зарыдал я, как самая настоящая мелкая сучка. Да пошел ты на хер, а, Робби! Пошел на хер ты, и все великовозрастные придурки пусть следуют одной с тобой дорогой. Мисс Пул из школы, и Дик Трикл из «Уолгрина», и миссис Ф. из богатенького района, да и мой, будем честны, белый аки снег батя тоже пусть катится – ведь никто из этих беспомощных взрослых мудил не помогает никому из нас, детей. Только посмотри на себя, жалкое ты дерьмо. Посмотри на Лили и на сраный «МакРиб» в ее грязных пальчиках. Да здесь же должен быть стол, мать твою. За столом люди, типа, едят. Вилками, ножами и всем прочим. Должны быть салфетки, чтоб харю вытереть, как оно и подобает цивилизованным человечкам. Тарелки! Робби, драть тебя в зад, – да хоть бы тарелки!.. Может, ты их вымоешь? Да сколько можно – ведь Лили еще ребенок! Ребенок, мать твою! Нельзя ей расти в этой пакости, в грязи и среди говна: она же тоже закончит как ты, Робби, или как Кайл Кетчам, шестьдесят девятый, мать его, номер! Или, на крайняк, как кто-нибудь из этих гребаных детей, хэллоуинских попрошаек, идущих по этой гребаной улице навстречу своей гребаной гибели прямо в эту, мать ее, гребаную секунду!..