Книга Его версия дома, страница 68 – Хантер Грейвс

Мой путь лежал в сердце этого храма — кабинет Коула. С каждой секундой, с каждым шагом по бесконечному, отражающему потолок коридору, тяжесть в груди нарастала.

Я единственный, кто мог позволить себе входить сюда без стука. Другому бы за такую наглость уже выкрутили руки в плечевых суставах. И сделал бы это, по приказу Коула, скорее всего, я сам. Дверь отворилась беззвучно.

Он не сидел за своим исполинским стальным столом. Он метался по кабинету, от стены к огромному панорамному окну, за которым лежала подконтрольная ему пустошь. Его движения были резкими, отрывистыми, плечи напряжены под тонкой тканью рубашки. Загнанный лев в клетке из стекла, бетона и собственного величия.

— Коул, — произнёс я, и мой голос, ровный, как поверхность озера перед штормом, заставил его шаг замедлиться.

Он сначала остановился, спиной ко мне, и я увидел, как сжимаются мышцы на его шее. Потом медленный, почти театральный разворот. Его лицо было бледнее обычного, а на щеке подозрительно дёргался шрам. Но не от улыбки. От нервного тика.

— Блядь, братан, ты будто чувствуешь меня! — выдохнул он, и голос его действительно звучал хрипло, надсадно, будто он не спал не сутки, а неделю. В нём была хрупкая, опасная смесь восторга и истощения. — Ты так вовремя...

— Что случилось, Мерсер? — спросил я тихо, намеренно используя его фамилию, а не позывной. Попытка дистанцироваться, напомнить о субординации, о реальности за стенами этой комнаты. — Ты не спал?

Он уставился на меня взглядом, в котором не осталось ничего от знакомого командира или даже от изворотливого друга. Это был взгляд фанатика, одержимого, прозревшего.

Нет, нет.

Внутри всё сжалось. Он должен был продержаться еще полгода. Хотя бы полгода. Так говорили все предыдущие циклы. Но я не выдал своего страха, заставив лицо оставаться каменной маской, отражающей лишь настороженное внимание.

— Кертис… Кертис… — он повторял моё имя, как заклинание, и в его голосе слышалось хриплое,почти детское ликование. — Я… я наконец-то… Я нашёл. Я нашёл, Кертис!

Он впился в мои плечи, словно хотел вытащить из транса. Я нервно сглотнул, чувствуя, как под его пальцами немеют мышцы.

— Кого, Коул? — спросил я, и каждый слог давался с усилием. — Я ничего не понимаю.

Он засмеялся. Это был не смех, а какой-то гортанный, торжествующий звук, сорвавшийся из самой глубины его израненной души. Он отпустил меня, отшатнулся назад и раскинул руки, будто обнимая весь мир, всю эту мрачную, стерильную комнату, всю свою галлюцинацию.

— Кого? — повторил он, и его глаза сверкали мокрым, нездоровым блеском. — Её.

Ответ.

Искупление.

— Живое, дышащее доказательство того, что всё было не зря! Она — это то, ради чего я… мы… всё это терпели. Терпели грязь, кровь, предательства!.

Коул схватил одну из фотографий со своего стола и всучил мне.

Девушка. Лет девятнадцать, от силы двадцать. Бледная, почти фарфоровая кожа, резко контрастирующая с темнотой. Темнотой волос, тяжелой, прямой гривой спадающих на тонкие плечи. Темнотой глаз — огромных, почти черных, как два глубоких колодца, в которые уже смотрелась пустота. В них читалась не просто грусть, а та самая, знакомая мне по сотням историй болезней, оторванность. Взгляд, смотрящий сквозь объектив, сквозь время, в какое-то своё внутреннее никуда.