Книга «Килл-сити»-блюз, страница 15 – Ричард Кэдри

Отель «Беверли Уилшир»столь шикарный, что на него возбудится Тадж-Махал. Почти четыре сотни номеров и ещё миллион секретов. Странно видеть его при дневном свете вместо вечных сумерек Ада. В Даунтауне есть другая версия «Беверли Уилшир». Его пентхауз был моим — Люцифера — личным пространством в этом адском дворце. Конечно же, есть и другие отличия. Подвальные псарни, полные адских гончих. Виселицы снаружи для особо непослушных заключённых. Легионы Адана страже. И насколько хватает глаз, руины Пандемониума, столицы Ада. Пьянящее зловоние кровавых приливов и открытых сточных канав.

Здесь наверху, «Беверли Уилшир» то место, где компания Блэкбёрна покупает и продаёт небольшие страны и трахает своих любовниц, прежде чем спрятаться в закрытых посёлках с большим количеством оружия, чем в Третьем Рейхе.

Это тот адрес, который дал мне Блэкбёрн как адрес Брендана Гарретта. Номер комнаты принадлежит угловому люксу. У меня в груди спрятан худу-ключ. Он позволяет мне войти в Комнату Тринадцати Дверей, самый центр Вселенной. Ничто не может достать меня в этой Комнате. Ни Бог, ни Дьявол. Это мой курорт и мой туз в рукаве. Из Комнаты я могу выйти из тени везде, где захочу. Но это не значит, что мне это нравится. Особенно мне не нравится входить в комнаты, когда я не знаю, что ждёт внутри. Но я достаточно хорошо знаю «Беверли Уилшир», чтобы понимать, что смогу безопасно скрыться, если влезу в перестрелку или на эфирные посиделки[18].

Я шагаю с Родео-драйв в тень рядом с пальмой и выхожу в коридоре возле номера Гарретта. Прикладываю ухо к двери и прислушиваюсь. Ничего. Лишь ровный гул системы кондиционирования отеля. Я захожу в номер через тень вокруг дверной коробки.

Номер не так уж плох. Почти как у людей, в показушной манере. Золотые ковёр и шторы. Дорогая мебель красных и коричневых оттенков. Но даже в отелях для богатеньких Ричи искусство смердит. Сплошная бесформенная мазня импрессионистов, вроде минималистских портретов тех, кого художник домогался в тот день. Они не хотят, чтобы искусство вызывало отвращение или было плохим. Белый шум в шикарной раме. Если бы я остановился здесь, то мне пришлось бы задрапировать их, словно я в трауре.

Номер выглядит жилым, словно Гарретт тут давно. Меню обслуживания номеров и журналы на кофейном столике. Одежда развешана в шкафу и переброшена через спинки стульев в спальне. Полупустая бутылка «Лафройга»[19]и два бокала, один со следами губной помады. Значит, у него была компания. Но самое интересное — это птица и прикроватный столик.

Птица — это ворон, и он ненастоящий. Откуда я знаю, что он ненастоящий? Он не загадил весь пол. Это механический фамильяр, и изящный на вид. Он наклонил голову набок и пристально смотрит на меня блестящими, чёрными глазами, давая мнепонять, что это его место, и он с него не двинется. На прикроватном столике я нахожу бумажник из телячьей кожи, ключи, написанный женской рукой на салфетке номер телефона, толстую пачку двадцаток и сотенных, скреплённых золотым зажимом для денег, и пять паспортов, все на разные имена, но с одинаковой фотографией. Полагаю, Гарретта. Пока я раскладываю вещи на кровати, птица поворачивает голову, и я вспоминаю, каким могу быть тупицей.

Я был настолько поглощён вещами Гарретта, что не осмотрел весь номер. Мне не нужно поворачивать голову, чтобы понять, на что смотрит ворон. Вместо этого я пригибаюсь, когда мимо моей головы пролетает пуля из пистолета с глушителем.