Книга Канун всех нечистых. Ужасы одной осенней ночи, страница 21 – Максим Кабир

– Не желаю в этом участвовать! – сердится папа. Я приникла к дверям родительской комнаты. Ловлю отрывки разговора.

– Я не причиню вред своим детям ради мести!

Мать твердит, что это капля крови. Крошечная капелька, чтобы пробудить голема.

«Голем» в переводе с идиша – «глупый». Как мой папа.

Мне снится странный сон. В нем я взрослая, прекрасная и голая, мое тело расцвело, по венам разливается сила, а по коже ползут рисунки, какие носят мужчины в портах, только это не якоря, не женские портреты, а таинственные растения. Я смотрю на себя со стороны, будучи и наблюдателем, и объектом, и растениями из чернил, и кровью в бутылочке, которую держит в руке взрослая я, – кровью моего народа. У взрослой меня красные глаза без зрачков.

Я просыпаюсь с колотящимся сердцем.

На двадцатый день месяца Хешван мы с Яшей спускаемся к ребу. Он выслушивает меня, худое лицо предельно сосредоточено. Он велит найти Абеля. «Истукан теперь у него», – говорит реб.

Мы идем по улице, вдоль домов в жирной саже. Грохочут конки и омнибусы, с облучков свистят возницы. Рыбные лавки пахнут гнилой треской, парикмахерские пахнут сигарным дымом, прачечные пахнут гнилой треской и сигарным дымом. У газовой станции на углу Кэнел и Сентр перевернулся фаэтон. Выбежавшие из конторы клерки разочарованы: никто не погиб.

Мы сворачиваем на Кэнел, оттуда, не дойдя до Бродвея, – в сумеречный переулок.

Сырые деревянные здания льнут друг к другу, и в просветах возводят новые постройки. Белье свисает с веревок. По пустырю семенит свинья. Повизгивают поросята.

Абель одет в кофту на ватине, нанковые штаны, обут в прюнелевые ботинки. Он смотрит озадаченно. Я объясняю, что мы хотим помочь ребу наказать плохих людей.

Абель кивает и ведет в трехэтажную хибару. Нас встречают древний талмудист и красивая девушка лет восемнадцати. Она представляется Розой, невестой Абеля.

– Очень приятно, – бормочу я.

А затем мое внимание захватывает статуя, лежащая на полу. Примитивная кукла из глины, грубые черты, длинные лапы, распахнутый в немом крике рот. Глина испещрена буквами еврейского алфавита. Тускло светит масляная лампа. Абель говорит, что отсюда голему ближе добираться до наших врагов. Если голем оживет, ведь для этого нужна кровь старейшего представителя общины и самого юного представителя.

Я увещеваю Яшу, сулю ему литры газировки, тонны пудинга. Он вроде соглашается, но, завидев кривой нож в руках талмудиста, начинает реветь и вырываться. Я злюсь – ух, как я злюсь – и держу его, извивающегося, за плечи, пока талмудист прокалывает кончиком лезвия вену и сцеживает чуть больше крошечной капельки.

– И совсем не больно, – говорю я.

Роза бинтует всхлипывающего Яшу, а я кошусь на нее исподлобья.

– Полицейского зовут Фрэнк Ламли, – говорит Абель. – Он главный в шайке. Как часть общины, вы тоже назовите голему имя мерзавца.

Яша прекращает хныкать. Он склоняется над глиняным человеком и произносит громко и старательно:

– Флэнк Ламли.

Абель гладит его по волосам.

Я прижимаюсь губами к глиняному уху. Я шепчу имя.

Папа охает, заметив повязку на запястье Яши. Выскакивает из кухни. Они с мамой разведутся к Пуриму.

На труп патрульного Ламли наткнется фонарщик. Ни одной целой кости, и череп расквашен, как тыква. Словно та куча земли, что присыпала его, была тяжелее валуна.